– Шуман подвергал мужчин воздействию больших доз радиации: он просвечивал их мошонки рентгеновским аппаратом. Спустя месяц после облучения некоторым он еще и удалял яички для изучения последствий. Но изучать там, откровенно говоря, было уже нечего, мне довелось осмотреть нескольких участников его экспериментов в десятом блоке: половые органы в страшнейших ожогах. А Клауберг специализировался на женщинах. Он впрыскивал им в шейку матки дрянь, которая вызывала закупорку фаллопиевых труб. Не буду грузить вас особенностями женского организма, но, судя по душераздирающим крикам из его кабинета, эта процедура сопровождалась сильнейшими мучениями. Живыми из его кабинета выходили не все, некоторых он там же на столе и приканчивал, чтобы тут же изучить еще не остывшие органы и влияние на них той гадости. Для многих эти эксперименты были мучительны еще по одной причине, ставшей совершенной неожиданностью для нас.
– Что за причина? – выдавил из себя я, не в силах скрыть отвращение в голосе от рассказанного Габриэлем.
Доктор задумчиво посмотрел на свои руки, затем потер подбородок. Мне показалось, что он подбирал слова, прежде чем ответить, что было удивительно: насколько я успел узнать Габриэля, он легко и непринужденно мог говорить на любые темы.
– Мне кажется, или вы действительно смущены? – спросил я, все-таки сделав глоток кофе, пока он окончательно не остыл.
– Пожалуй, что и так, – не стал спорить Габриэль. – Видите ли, как-то мы с врачами организовали пари, действительно ли они такие уж девицы легкого поведения, как о них принято говорить, ну, знаете, «еврейские шлюхи», по-другому к ним теперь и не обращаются. Нам хотелось понять, имеет ли это обращение под собой какую-то основу. Мы выбрали из партии около десяти девушек лет пятнадцати-шестнадцати и отправили их на осмотр. Все оказались невинны!
Габриэль многозначительно посмотрел на меня, сделав долгую паузу.
– Из следующей партии мы выбрали постарше, лет восемнадцати-девятнадцати, выбирали, безусловно, незамужних. И здесь осмотр удивил: все также были чисты! Тогда мы отобрали еще две группы: одна – старше двадцати лет, вторая – старше двадцати трех лет. И что вы думаете, в первой оказалась только одна, жившая до этого с мужчиной, во второй группе – всего три женщины, да и те, согласно сопроводительным документам, были замужем. Все остальные – девственницы. Были, по крайней мере. Во время осмотра доктор многих дефлорировал пальцами, чтобы убедиться наверняка. Насколько я понял, они воспитываются в суровой религиозной среде. Так что могу со всей ответственностью заявить: их распущенность оказалась мифом. А потому всяческие исследования, связанные с интимной сферой, для них совершенно невыносимы, для многих – так хуже смерти.
– Удивительные изыскания, – пробормотал я, скрывая дурацкую смущенную улыбку.
Габриэль не обратил никакого внимания на мое смущение.
– Но лишить их способности воспроизводить себе подобных, – торопливо продолжил я, – самый безболезненный и наименее кровопролитный способ добиться полного вымирания этого народа, как мне кажется.
– Насчет кровопролитности я бы поспорил, я видел кабинеты Шумана и Клауберга после их экспериментов. – Габриэль даже свел брови. – К тому же, если обратиться к природе, то даже эволюция не требует, чтобы конкурирующие виды уничтожали друг друга полностью: порой это чревато полным вымиранием обеих сторон. В конце концов, уничтожив их до последнего, кого мы будем обвинять в случае наших провалов?
К моему удивлению, Габриэль был совершенно серьезен. Я понял, что в нем не было ни капли зависти к коллегам, которым благоволил Гиммлер. Ему действительно претили подобные изыскания.
– И сейчас во мне говорит не гуманист, упаси господи, в моей ситуации это было бы весьма цинично утверждать, – продолжил он. – Я отдаю себе отчет, что все эти номера обречены на гибель, и если напоследок они могут внести некий вклад в развитие медицинской науки, то почему бы и нет? Многие эксперименты должны были помочь открыть новые методы лечения и восстановления наших солдат после ранений, обморожений, ожогов, газовых атак, эпидемий. Спору нет, дело благое! Но ведь в данном случае речь не идет о пользе. Половина этих изысканий шарлатанские, в них нет и толики настоящей медицинской составляющей. Эти опыты так и не позволили нам создать хоть одно дельное медицинское средство. И не позволят, уж поверьте! То, как они ведутся, это же за гранью докторского понимания! Взять, к примеру, эксперименты Рашера в баках с ледяной водой в Дахау. Он должен был выяснить, как быстрее отогреть и привести в чувство наших летчиков, подбитых над северными водами. И тут он выдает невероятную по своей абсурдности идею отогревать их другим человеческим телом. Заключенного держат в ледяной воде, потом это окоченевшее тело кладут в кровать и к нему запускают заранее привезенных из Равенсбрюка голых узниц, да еще и приказывают им совокупиться с этим бедолагой. Если отбросить всю внешнюю омерзительность этого эксперимента, который, я уверен, очень позабавил местных охранников, вы хоть на секунду можете себе представить, чтобы капитан боевого судна, который выловит из ледяной воды подбитого летчика, заранее разместил на борту девиц, готовых по первому требованию оголиться и кинуться отогревать его посредством совокупления? Абсурд.
Я не сумел сдержать усмешки, видя его искреннее, почти что ребячье негодование.
– Неужели нет хоть одного исследования, которое бы вы считали дельным, Габриэль?
– Почему же, есть, но на него не выделили должного финансирования, а между тем весьма перспективная работа была. С ее автором я столкнулся на одном из медицинских симпозиумов в Мюнхене, он изучал влияние голодания на человеческие органы, в частности на печень и селезенку. Изменения, происходящие в нашем организме в результате воздержания от пищи, весьма любопытны, и я подозреваю, что их исследование могло бы привести к поразительным открытиям. Я понимаю, сейчас это звучит смешно, но уверен, что в будущем лечение воздержанием станет делом рядовым. Нужно лишь внимательно изучить все закономерности этого процесса. Но, как видите, пока это не ко времени, хотя, казалось бы, где, как не в лагере, проводить исследования, связанные с голодом, – хмыкнул Габриэль.
На мой взгляд, последнее его замечание было исполнено определенного смысла.
– Тот доктор мог брать свежий материал из тел узников в любом количестве! – говорил он. – Более того, он мог заранее выбрать наиболее подходящий по своим параметрам объект, приглянувшийся ему в лагере, и сделать на него заявку. И даже задать тому все нужные вопросы перед уколом фенола! Сколько весил, сколько потерял, за какой срок, на каких работах, при каком питании и так далее. Вам это сложно осознать, гауптштурмфюрер, но я, как медик, понимаю, какая уникальная возможность была у моего коллеги.
Я сделал знак официанту и попросил принести нам еще по чашке кофе. Габриэль согласно кивнул, его чашка тоже была пуста, а уходить ни ему, ни мне не хотелось.
– Я одного не понимаю, – продолжил я разговор. – Вы имеете здесь все те же возможности, Габриэль, так почему вы ими не пользуетесь? Почему вы ограничиваетесь исключительно наблюдениями, избегая практики? Возможно, я мог бы посодействовать…
Но Габриэль уже качал головой:
– Мне просто нравится заниматься тем, чем я занимаюсь. Я не велик в своем служении профессии, и моим именем не будут называть корпуса больниц, я это понимаю, ибо время осознания силы психологии еще не пришло. Но что поделать, когда тяга копаться в мозгах, в фигуральном, конечно, смысле, сильнее тяги копаться во внутренностях – в прямом смысле.
– Ну что ж, если для вас это достаточная причина пребывания в этом лагерном бедламе, то…
И доктор внезапно расхохотался. Я умолк, пытаясь понять, что его так рассмешило. Уж явно не выражение, которое я использовал. Габриэль смеялся так громко, что даже официант заинтересованно посмотрел в нашу сторону.
– Вы действительно искренне полагаете, что основная причина – это исследовательские возможности? Вы слишком хорошего обо мне мнения, гауптштурмфюрер фон Тилл.
Я недоуменно смотрел на него.
– Нажива. Вы же неглупый человек. Вы прекрасно понимаете, что мы все здесь сидим на золотой жиле. Склады возле платформы ломятся от дефицитных товаров, а продовольственные помещения забиты деликатесами. Безусловно, не Хёссом единым худеют наши сортировочные бараки, в силу своего положения он лишь преуспел в этом, но не он один это проворачивает, никак нет. На нашем гранд-базаре можно достать всё! Только за первый месяц службы я присвоил себе вещей почти на две тысячи марок. Побрякушки, портсигары, ручки, часы, сумочки, чулки, шляпы, духи, мыло, порошки, лосьоны – все это я с легкостью сбывал в городе или же отправлял посылкой на свой домашний адрес, а потом сбывал там во время отпусков. За первый месяц я заработал больше, чем получаю за полгода официального жалованья. Мог и больше, если бы не ленился, – пожал плечами доктор, не обращая никакого внимания на мой пораженный вид.
Я молчал, будучи не в силах разобраться, разыгрывает ли меня доктор или говорит всерьез.
– Поначалу было откровенное раздолье, брали что хотели и сколько хотели. Сейчас сложнее. Уверен, вы слышали про скандал с одним идиотом, который вздумал отправить жене несколько килограммов золота посылкой. После того случая, конечно, проверки ужесточили.
– Золото? – переспросил я, вопросительно глядя на Габриэля.