Я понимающе кивнул.
– Однажды я ассистировал при подобной процедуре, – Габриэль замолчал, словно размышлял, стоит ли продолжать рассказ, но продолжил: – Я тогда заговорил с одной из отобранных заключенных. Честно скажу, она привлекла мое внимание своей красотой, ее не уродовали ни обритая голова, ни полосатая роба. Молодая, здоровая, крепкая, на мой взгляд, она имела все шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Я тогда почему-то счел свои долгом предупредить ее, что после этой процедуры она никогда не сможет иметь детей.
– И что она вам ответила?
– Дословно помню, – проговорил Габриэль. – «Какие там дети? Я хлеба хочу…»
Мы помолчали.
– Это то, о чем я вам уже говорил. Лагерь – то редкое место, которое выхолащивает все инстинкты, кроме совершенно животных: самосохранения и выживания. Размножение и продолжение рода к первоочередным задачам организма не относятся, как ни странно. Когда-нибудь она об этом пожалеет, если выживет, это уж наверняка, но то будет время возвращения в состояние человека цивилизованного, с привычным набором функций, желаний и стремлений. Сегодня она низведена до состояния скотины, заботящейся только о пропитании, чтобы выжить. Вот и все.
Раздался пронзительный звук колокольчика, и за дверьми послышалась суетливая возня.
– Следующие, – сказал Габриэль и посмотрел на часы на своей руке.
Я отметил, что буквально за несколько мгновений до этого он уже успел кинуть взгляд на настенные часы.
– Любите точность?
Мы вышли на улицу. Дождь не прекратился, но стал слабее. Запахнувшись в плащи и подняв воротники, мы двинулись к комендатуре.
– Люблю напоминать себе, откуда эти часы, – поразмыслив, ответил доктор, понявший, к чему относилось мое последнее замечание.
– Подарок женщины? – Я многозначительно приподнял брови.
– Лучше: эти часы из сортировочного барака. Точно такие же были на руке одного еврея. Мне нравится думать, что это те самые часы.
– Вы полны загадок, доктор Линдт. – Я улыбнулся. – Судя по всему, в вашей биографии таится много любопытного.
Он покачал головой:
– Боюсь, я вас разочарую. Ничего интересного. Мою семью разорил еврейский банкир. Отец повесился, мать вскоре заболела и умерла, поскольку не на что было купить лекарства. Чтобы я мог продолжить учебу, старшая сестра зарабатывала не всегда честными способами. – Габриэль говорил без каких-либо эмоций, совершенно ровным тоном. – А потом этот банкир попал сюда со всей своей семьей. Прежде чем сделать ему укол с фенолом, я напомнил ему про своего отца. Часов у него тогда уже не было, они красовались на его руке тогда, давно, когда я был ребенком, а он приходил к нам домой обсуждать дела с отцом. Он часто на них смотрел, демонстративно, желал, наверное, чтобы и другие подмечали эту дорогую вещицу… Я подмечал, хотел иметь такие же, как вырасту. Что ж, я вырос! И у меня такие же.
Я остановился и внимательно посмотрел на Габриэля, пораженный его отношением к трагедии своей жизни.
– Вам действительно есть за что ненавидеть этот проклятый народец.
– Евреев? Бросьте, в роли того банкира мог выступить кто угодно, – Габриэль пожал плечами. – Кстати, чтоб вы знали, тут же находятся музыкальный зал и библиотека для немецких заключенных, впрочем, достойной литературы нет, я справлялся, так, дрянные детективные книжонки.
17 сентября 202… Лекция № 3
– На прошлом занятии мы говорили об играх в прятки с собственной совестью. Я имею в виду попытку переложить личную ответственность на приказ свыше. Уже после занятия меня настигла еще одна историческая аллюзия на тему, которая, думаю, будет вам весьма любопытна.
Говоря это, преподаватель раскрыл мокрый зонт и поставил его сушиться в углу аудитории, затем снял и встряхнул влажную замшевую куртку и повесил на спинку стула. За окном продолжал барабанить затяжной осенний дождь. Многие студенты принесли с собой термокружки, из которых сквозь отверстия выходил пар, разнося по аудитории ароматы разнотравья, чая и кофе. Рядом с термосом Агаты лежала раскрытая пачка печенья.
– Давайте снова вернемся к временам не столь отдаленным, а именно к попытке устранения Гитлера в июле сорок четвертого. Своей неуверенностью, нерасторопностью и отсутствием какой-либо согласованности несчастные заговорщики сами сделали все, чтобы их потуги уничтожить фюрера с треском провалились. С громким треском, потому что последовало за этим семь тысяч арестов. Но я хочу привлечь ваше внимание к суду над неудачливыми заговорщиками. Он прошел с молниеносной быстротой. Председателем был знаменитый Рональд Фрейслер, к тому времени он уже успел отметиться на благо нацизма, отправив на казнь мюнхенских студентов. Тех самых, которые нашли в себе смелость выйти на демонстрации против режима[47]. Фрейслер был прекрасным образчиком человека, живущего исключительно здесь и сейчас, по ситуации. В Первой мировой ему выпало попасть в русский плен, и там он стал ярым большевиком, выказал невероятную преданность делу и даже, внимание, вступил в компартию.
Проходя мимо Агаты, преподаватель вытащил печенье из ее пачки и тут же закинул себе в рот. Студентка удивленно глянула на преподавателя, потом со смущенной улыбкой переглянулась с соседкой.
Неспешно прожевав, преподаватель продолжил:
– Такую же преданность Фрейслер выказал и нацистам после их прихода к власти. В эту партию он тоже вступил. (По рядам пронеслось хмыканье, смешки.) Что же это за преданность такая? Это не был паралич разума и воли. Но это было вполне осознанное приноравливание к ситуации и условиям. Не слепое повиновение или вера, а практическая изворотливость в текущей обстановке. Работая судьей уже в нацистской Германии, он активно использовал навыки, которые почерпнул у советских коллег на московских процессах тридцатых годов. Весь суд над заговорщиками был заснят на кинопленку – по приказу Геббельса из него смонтировали фильм, чтобы показать немецкому народу в назидание. Успевшие его посмотреть имели возможность наглядно убедиться, как жалко выглядели избитые и покалеченные обвиняемые в рваных шинелях, рубахах и штанах без ремней и пуговиц, небритые, голодные, измученные и запуганные. Бывший цвет немецкого общества, недавняя элита, военные и гражданские бонзы, гордые и смелые офицеры и маршалы! Теперь они стояли перед судом с кровоподтеками, понурив головы и придерживая спадающие штаны. Большинству из них предстояло быть медленно удушенными рояльными струнами, закрепленными на крюках для мясных туш из ближайших скотобоен. («Фу…», «Боже…» – зафыркали несколько слушателей.) Сам того не ведая, Геббельс лишь показал, что по желанию гестапо высшая раса легко превращается в низшую всего за несколько дней. Одним из обвиняемых был Петер Йорк, двоюродный брат непосредственного исполнителя покушения. Несмотря на свое плачевное положение, Йорк отвечал честно и бесстрашно: он прямо заявил судье Фрейслеру, что не вступил в нацистскую партию, потому как ее требования заставляют человека попирать моральные устои и священные обязанности перед высшим разумом. Такие ответы не входили в планы Фрейслера, которому было велено не просто вынести смертные приговоры, но напоследок унизить и опозорить обвиняемых перед собравшейся публикой. Тут же заткнув Йорка, Фрейслер спешно вынес смертный приговор. Но погибли оба: один расстался с жизнью по приговору балаганного суда, второй, немного позже, – от прямого попадания американской бомбы в то самое здание суда. Вторая смерть так близка к первой, не правда ли? Может быть, справедливость восторжествовала?
Тишина.
– Она восторжествовала. Но в совершенно ином значении. Образ Фрейслера в восприятии потомков имеет одну-единственную трактовку. Про него все понятно. То есть один останется в истории как смелый борец с преступным строем, а второй – как трусливый беззаконник, который пособничал этому строю. Строю и откровенному злу. Который не удостоился даже имени на могильной плите. Поэтому внимание, вопрос. Стоит ли какая-нибудь ситуация, в которую нас опрокидывает жизнь, того, чтобы мы поступились человеческими принципами, прикрылись приказом, то есть чужой волей?
Тишина, и даже кружки перестали дымиться.
[47] Летом 1942 года студенты Мюнхенского университета организовали подпольную группу сопротивления нацистскому режиму. В феврале 1943 года в ходе распространения листовок с призывами к восстанию гестапо арестовало членов группы Ганса и Софи Шолль. 22 февраля, после нескольких дней допросов и пыток, их казнили вместе с еще одним членом подполья, Кристофом Пробстом.