Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это новшество было навязано Фердинанду III договорами; они не только подтверждали Аугсбургский мир 1555 года, но и кальвинистскую религию, которая отныне считалась официально допустимой. Таким образом, Германия была разделена на две части — реформистскую и контрреформистскую: начертанные на карте извилистые линии религиозного разделения отображают глубокий рубец от религиозных войн, с которыми было покончено миром 1648 года. Людовик XIV может считать, что у него положение лучше, чем у императора: во Франции на 18 миллионов католиков приходится меньше 1 миллиона протестантов. (Правда, ни Генрих IV, ни Людовик XIII, ни Ришелье, ни Мазарини не хотели или не могли завершить объединение, применив пословицу: Cujus regio…) Вот почему в результате мнимое французское единство создаст больше драматических ситуаций, чем германское разделение.

Великая победа Мазарини была для Австрийского дома большой неудачей и заключалась в том, что государства Священной Римской империи перешли от вассальной зависимости к почти полному суверенитету. Они получили свободу вероисповедания и возможность проводить самостоятельную политику на своей территории^{216}. То, что они выиграли, естественно, их имперский сюзерен потерял. Во время правления Людовика XIV было выпущено две медали в ознаменование заключения договоров, на одной из них такая надпись: Libertas Germaniae^{71} (Свобода Германии). Какого бы ни были вероисповедания князья Священной империи, они должны быть благодарны Франции. Баварский герцог не был наказан, Трирский архиепископ вновь получил свои государства, Бранденбургский курфюрст приобретет Хальберштадт, Магдебург и Минден — три богатые секуляризованные епископства. Все они избавились от опеки Вены — все они будут пытаться проводить независимую внешнюю политику, чему весьма благоприятствовала денежная помощь Франции.

Швеция стала германской державой, получив Оснабрюк, Бремен, Верден, Западную Померанию, земли с устьями рек Эльбы, Везера и Одера. Авантюра Густава-Адольфа не прошла безрезультатно! Франция, получившая удовлетворение от унижения Австрийского дома и превратившая титул императора в титул августейшего президента анархической громадины, умно ограничивает свои требования. Надо следовать мудрому правилу, если не хочешь, чтобы договоры превратились в ненужные клочки бумаги (принцип полностью в духе Мазарини). Возможно, что кардинал уже с 1648 года обратил внимание короля на это правило. Но почти с уверенностью можно сказать, что кардинал сделал это до 1661 года. Абсолютно точно, что, оставляя Людовику XIV после себя де Лионна, Мазарини направил в нужное русло всю его будущую внешнюю политику, ставшую гораздо более гибкой и тонкой, нежели принято считать.

И в этом Франция получила двойной выигрыш. За Людовиком XIV были признаны владения, которые считались французскими уже сто лет (с 1552 года): епископства Мец, Туль и Верден, эти форпосты королевства, и их гарнизоны сдерживают или способны сдерживать нашего соседа, Лотарингского герцога. Победителю император уступает Эльзас или, точнее, «права, частную собственность, поместья, владения и систему судебных органов, все, что до сих пор принадлежали ему, императору, и Австрийскому дому в городе Брейзахе, ландграфство Верхнего и Нижнего Эльзаса, Зундгау, провинциальную префектуру десяти имперских городов, расположенных в Эльзасе… и все земли и другие некоторые права, находящиеся в юридической зависимости от этой префектуры»^{216}, а точнее, он передает все это наихристианнейшему королю и королевству Франции.

Но богатый Эльзас еще более сложен и более раздроблен, чем это было показано выше («Эльзас, — написал Эрнест Лависс, — был тем хаосом, на котором разросся габсбургский полип»). Некоторые из параграфов договора очень двусмысленны. Полная уступка — только видимость. Есть, например, некий параграф No 89, по которому епископ и город Страсбург не входят в состав Эльзаса (а страсбургский епископ является в то же время ландграфом Нижнего Эльзаса!). К тому же все десять имперских городов (Ландау, Виссембург, Хагенау, Розгейм, Обернай, Шлештадт, Кольмар, Мюнстер, Туркгейм, Кайзерсберг) разбросаны на большом пространстве с севера на юг, совершенно не известно, кто точно владеет этими десятью городами, это и предоставит в будущем почти полную свободу действий для обеих заинтересованных держав. Территориально наши недавние приобретения не равны даже Верхнему Эльзасу, и следует отметить еще, что в Нижнем Эльзасе наши права на пять или шесть городов весьма сомнительны; сам договор и феодальная структура Эльзаса предоставят нам в будущем возможность увеличить нашу территорию и уже дают, — по крайней мере, теоретически, так как Фронда нам помешает, — возможность ловко «откусить» кусок земли.

При жизни кардинала начнется длительное противостояние. Воспользовавшись гражданской войной, император Фердинанд перехватит у нас инициативу и начнет сам «откусывать» куски земли. А тот, кто проливает слезы по поводу «присоединений» Людовика XIV, должен был бы поразмыслить над таким фактом: наступление Габсбургов на территорию Эльзаса показало, как извращались положения Вестфальского мира. Мазарини сможет поправить ситуацию в Священной империи: маршал де Грамон и де Лионн приложат много усилий в Германии (а вместе с этим передадут несколько мешков золота) с октября 1657 по март 1658 года, а 14 августа 1658 года под покровительством Франции будет создана Рейнская лига. «Вестфальский мир был, таким образом, подтвержден и упрочен. Его результаты были ощутимы вплоть до революции»^{70}. Во всяком случае, мы не сразу получили (что бы ни говорил Мазарини) большую провинцию, но мы упрочили наше положение на непростой границе. Благодаря гарнизонам в Меце, Туле, Вердене, Ландау, Филиппсбурге, Брейзахе и войскам, находящимся в Верхнем Эльзасе, королевство укрепилось на Рейне. Таким образом, вырисовывается будущий «железный пояс».

Испанское упорство

Однако в мирных урегулированиях в Мюнстере и Оснабрюке, в результате которых был установлен на продолжительное время порядок и обеспечено европейское равновесие, не принимали участия ни Испания (первая мировая колониальная держава) и ни Голландия (первая морская держава). Дело в том, что Соединенные Провинции, которые очень боялись Францию, предпочитали, чтобы Испания контролировала южную часть Нидерландов. Филипп IV, со своей стороны, не может простить нашей стране, что она поддержала в 1640 году бунт в Каталонии и сепаратистское восстание в Португалии. Эти две причины лежат в основе заключения договора от 30 января 1648 года; заканчивается конфликт, который длился почти 70 лет, и Испания признает наконец независимость Соединенных Провинций и покидает Вестфальский конгресс.

Ничто не изменилось в отношениях между Испанией и Францией, этими двумя большими странами, противостояние которых продлится еще 11 лет. Мазарини не довел до конца жестокую и настойчивую политику Ришелье. Несмотря на Рокруа (1643) и несмотря на Ланс (1648), Филипп IV продолжает верить в свою силу, и он не так уж и ошибается. Фронда для него выгодна сама по себе, поэтому его агенты умышленно подливают масла в огонь. Эти волнения ослабляют силу Франции, ее армию, ее финансы, ее боеспособность. Изгнание Мазарини, временное отступничество виконта де Тюренна и более длительное отступничество (1651–1659) принца де Конде тоже были следствием этих событий. Еще долгое время можно было предполагать, что силы этих стран равны и что они стоят на пороге новой Столетней войны.

Возьмем, к примеру, морскую победу де Майе-Брезе, одержанную в 1646 году на Средиземном море и названную морским Рокруа. Однако смерть адмирала и наше изгнание в 1650 году из тосканского форта Пьомбино свели на нет ее достижения, уже в 1652 году это позволило испанцам подвергнуть с легкостью морской блокаде Барселону. На западе же, напротив, португальцам удается разбить войска Филиппа IV в Бадахосе (1656).

Фронды уже нет, военные операции не приводят еще к ощутимым результатам, несмотря на тот удивительный факт (означающий для Людовика XIV волю Божью), что верный Тюренн всегда и везде одерживает победу, а мятежный Конде каждый раз терпит неудачи. В 1653 году французы берут Музон (26 сентября) и Сент-Мену (27 сентября), но отдают испанцам известный форт Рокруа. В 1654 году Конти сражался в Каталонии, а де Фабер взял приступом Стене (6 августа); одного из инженеров, которому была поручена осада, зовут Лепретр де Вобан. В июле Тюренн и Конде столкнулись в Артуа. В августе Конде был разбит Тюренном при помощи Оккенкура и де Лаферте. В 1655 году армии Людовика XIV берут города: Ландреси (14 июля), Конде (18 августа) и Сен-Гислен (25 августа), однако на их верность нельзя рассчитывать, о чем говорит следующий факт: Шарль де Монши, маркиз д'Оккенкур (потомственный военный, да и сам солдат, покрывший себя славой, маршал с 1651 года, губернатор Перонны, Мондидье и Руа, которые являются восточными воротами Пикардии и Бовези), казалось, готов был соединиться с Конде и перейти на сторону испанцев.

Мазарини пожертвовал 600 000 ливров, чтобы вовремя предупредить его измену^{70}. В такой ситуации и начинается кампания 1656 года, у де Тюренна это вызывает сильное беспокойство и портит ему настроение, ввергает в пессимизм: у испанцев такие военачальники, которых было бы неверно недооценивать^{107}. В июле принц де Конде освобождает город, носящий его имя, осаждает Валансьенн и разбивает здесь армию маршала де Лаферте-Сентерра. К счастью, виконт де Тюренн захватил 27 сентября форт Лакапель. Теперь де Лионн уехал на переговоры в Мадрид, имея два козыря, которые ему подкинул Мазарини: британское подкрепление и рост популярности короля Франции.

Проект союза между Великобританией и нами созрел в Лондоне уже в июле 1654 года. Мазарини очень хорошо знал, как ненавидят Кромвеля во Франции, но он не видел другого способа, чтобы создать коалицию и отнять у Филиппа IV города на северном побережье. В ноябре 1655 года обе державы подписали договор о торговле, своего рода соглашение об отказе от корсарства и от пиратства. Наконец, 3 марта 1657 года был заключен Парижский договор (он будет возобновлен 28 марта 1658 года), по которому обе страны объединят свои усилия в борьбе против Испании и морской Фландрии. Гравелин станет французским, а Дюнкерк — английским. Остается лишь овладеть этими морскими фортами. Это свершится — Дюнкерк продержится лишь месяц (с 24 мая по 25 июня) благодаря победе де Тюренна над Конде 14 июня в Дюнах. Гравлин падет 30 августа.

При осаде Дюнкерка, как и ранее во многих других баталиях, Мазарини не побоялся привлечь короля к участию в осаде этого порта. Людовик XIV имеет в качестве военного советника знаменитого де Тюренна (с 1643 по 1658 год Тюренн был для Мазарини наивысшим авторитетом; это взаимопонимание длилось вплоть до самой осады Дюнкерка) и желает отточить свое военное искусство — в школе бога войны, — а также хочет показать, на что он способен. Де Тюренн с полным основанием считает, что только непосредственное присутствие короля — Людовик разделяет точку зрения своего маршала — морально поддерживает население, воодушевляет солдат, военачальников; и маршал и король стремятся разоблачить вероломство принца де Конде и тех, кто решил бы перейти в испанский лагерь. Таким образом, король подвергал себя многочисленным опасностям. Он укрепил себя физическими упражнениями, приучил к бивачной жизни, научился командовать. Он принял участие в 1653 году в удачной осаде Сент-Мену; в 1655 году участвовал во всей кампании во Фландрии, в том числе присутствовал при осаде Сен-Гислена. Он так часто рискует, что приводит в сильное беспокойство свою мать, кардинала, генералов. Вот почему в 1656 году Мазарини пытается сдержать его пыл, когда Тюренн настаивает на том, чтобы Его Величество не посылали в слишком горячие места.

Двор, офицеры, солдаты, а также вилланы — жители приграничных провинций, увидели своего короля, достойного внука Генриха IV в таком же растерзанном виде, в каком увидели герцога Энгиенского при Рокруа. И когда придворные вновь увидели его в Лувре, они задавали себе один и тот же вопрос: тот ли это король?

День шестнадцатилетнего короля

Славный Дюбуа, камердинер Его Величества, возвратись в Париж в конце марта 1655 года, нашел, что его «дорогой хозяин» так изменился, «так повзрослел», что был этим, по его же признанию, обрадован; он записал в своем дневнике, как этот король в возрасте 16 лет «проводил свой день»^{75}. Лицо боголюбивого короля продолжает так же светиться, как в детстве, но на нем нет и тени елейности или чопорности. Юный монарх продолжает, под руководством умного и благожелательного кардинала, приобщаться без чрезмерного педантства к королевским и политическим делам. В распорядок дня включены и развлечения для души и тела (фехтование, охота, танцы, разговоры, спектакли, музыка). Занятия мерно чередуются с развлечениями. Переживания времен Фронды, поспешные отъезды, постоянный дискомфорт, когда не знаешь, где будешь находиться завтра, — все казалось забытым. Король в настоящее время находится в Лувре (который он предпочитает Пале-Роялю), во дворце, который обустраивают, украшают и делают комфортабельным (Лево начинает работы в летних апартаментах королевы-матери^{199}). Здесь король не чувствует себя пленником: Тюильри, аллея Кур-ля-Рен находятся в двух шагах, а это почти деревня.

«Тотчас, как только он просыпается, — пишет Дюбуа, — он читает наизусть утренние молитвы, обращаясь к Господу, перебирая свои четки. Затем входит де Ламот Левейе, чьи блестящие и потрясающие уроки никогда не утомляли отрока. Находясь в своей спальне, король изучал под руководством этого наставника, не самого старшего по положению, какую-либо часть Священной истории или истории Франции. Как только король вставал с постели, тут же появлялись два дежурных лакея и гвардеец, охранявший спальню. Король садился в этот момент на свой стул с круглым отверстием, иногда сидел на нем 20 минут. Затем он входил в свою большую комнату, где обычно находились принцы и знатные вельможи, ожидавшие его, чтобы присутствовать при его утреннем туалете». Его Величество, все еще оставаясь в халате, подходил к придворным, «говорил то с одним, то с другим так дружески, что приводил их в восхищение». Затем он совершал свой утренний туалет в их присутствии — мыл руки, лицо, полоскал рот, вытирался и снимал свой ночной колпак. «Он молился Богу у кровати вместе со своими духовниками». Все присутствующие становились на колени, гвардеец, охраняющий двери, наблюдал за тем, чтобы во время молитвы короля никто не потревожил. Окончив молитву, король причесывался, затем одевался чрезвычайно просто (в повседневную одежду — голландский камзол, саржевые панталоны) и уходил заниматься верховой ездой, фехтованием, танцами, метать копье. Когда Людовик заканчивал физические упражнения, он возвращался на короткое время в свою комнату, переодевался в другие одежды и завтракал. Позавтракав и осенив себя крестом, он поднимался к кардиналу Мазарини, «который жил над его комнатой, располагался по-домашнему и вызывал сюда государственного секретаря с докладами», а затем говорил с кардиналом «об этих докладах и о других более секретных делах в течение часа или полутора часов».

После этого Людовик шел приветствовать свою мать. Совершал прогулку верхом, шел к мессе, на которой уже присутствовала его мать, затем провожал ее до ее апартаментов, «выказывая при этом большое почтение и уважение». Оттуда он заходил к себе переодеваться. В дни охоты король выбирал «довольно простую» одежду. Лучше даже сказать — «скромную». Монарх охотно обедал с королевой-матерью. Часто послеобеденное время отводилось для аудиенций, которые король давал иностранным послам. Людовик XIV из вежливости и из политических соображений выслушивал их речи наивнимательнейшим образом; затем «он с ними любезно беседовал около «четверти часа», расспрашивая об их монархе, стране, «альянсах, дружественных связях, которые поддерживались с давних пор, о домах и королевствах». Если не было аудиенций, после обеда были другие «благопристойные развлечения».

«По окончании обеда, — продолжает Дюбуа, — король идет на аллею Кур-ля-Рен, где, прогуливаясь, разговаривает со знатными дамами и господами». Затем Его Величество, если это день заседаний, идет с кардиналом в совет. В другой раз он присутствует на комедии и никогда не забывает сказать массу комплиментов своему окружению. Затем «Их Величества идут ужинать, после ужина король танцует, в зале играют скрипочки, находятся фрейлины королевы и еще несколько человек». «Благопристойные развлечения» продолжаются в общем почти до полуночи. «Здесь играют в незатейливые игры, как в романах. Усаживаются по кругу. Один начинает какой-нибудь сюжет и рассказывает до тех пор, пока не попадет в затруднительное положение. Затем тот, кто сидит рядом, продолжает рассказ и поступает так же, как первый; и так постепенно все присутствующие создают роман с интересными приключениями, порой среди них бывают очень забавные». Когда игры заканчиваются, Людовик XIV прощается с матерью и возвращается в свою комнату. Как и утром, сюда открыт доступ придворным. Король молится и раздевается в их присутствии, разговаривает с ними «любезно», желает спокойной ночи и удаляется в свою спальню. Войдя туда, он садится на свой стул с круглым отверстием, «его развлекают самые близкие придворные — как самые знатные, так и некоторые другие, кто имеет право туда входить»^{75}. Эти несколько счастливчиков — об этом напоминает словарь Фюретьера — являются обладателями диплома, разрешающего присутствовать при «больших делах» короля; «деловой стул» — благородное название стула с круглым отверстием.

Из этого описания распорядка дня короля, сделанного Дюбуа, мы убрали чрезмерные комплименты, избыток фраз, где он сравнивает его с Соломоном или приписывает ему набожность Людовика Святого и доброту Цезаря (sic — так). И тому существует замечательное свидетельство. Набожность Людовика в это время ни в коей мере не сводится к конформизму и еще меньше к лицемерию. Любовь короля к матери проявляется ежечасно. Кардинал приучает своего крестника к делам каждый день, но заботится о том, чтобы король не переутомился и чередовал работу «в связке», аудиенции, присутствия в совете. Мазарини все разумно дозирует и достигает этим прекрасных результатов. Жизнь Людовика в это время представляет собой образец размеренной, сбалансированной жизни. Заботы о теле — приходится только сожалеть о поспешно совершаемом туалете — и об интеллекте правильно чередуются, если допустить (как считал Мазарини), что королю надо меньше заниматься по книгам, а больше общаться с порядочными людьми, набираться все больше определенного опыта в ведении государственных дел. У Дюбуа написано много о королевской общительности. Король, проводя с утра до вечера официальные аудиенции, общаясь с придворными, всюду держится очень вежливо, отшлифовывает свои манеры и доводит их до совершенства. Напрасно в нем будут искать признаки ненависти к Парижу, признаки агорафобии, которые многие авторы старательно приписывают Людовику XIV как неизлечимые последствия времен мятежей.

Уже во время этой приятной жизни в Лувре зарождается мысль о Версале. Двор и монарх необычно солидарны. Это происходит оттого, что все стараются вести себя «благородно», и благородное поведение одних способствует воспитанию благородных чувств у других. Преподобный отец Буур — большой знаток в этой области — считает, что 50-е годы XVII века — это то время, когда наша страна достигает наивысшего уровня цивилизации. («Мы сейчас гораздо вежливее, чем в те времена, когда сильнее всего пылал огонь войны между Францией и Испанией»^{15}.) При дворе завершается формирование короля. Через несколько лет как будто для того, чтобы засвидетельствовать свое здравомыслие и свою благодарность, король завершит формирование двора.

А до наступления этого замечательного момента перенесемся мысленно в места военных действий, куда отправился Людовик и где его ждут суровые испытания.

Тяжелое заболевание короля в Мардике

После падения Дюнкерка (25 июня 1658 года) и до падения Грамона и Нинове (28 октября) Тюренн проводит успешно все боевые операции во Фландрии. В результате к французам отходят территории между Изером, Шельдой и Лисом. К сожалению, юный король не смог в них участвовать и продолжать обучаться военному искусству при таком талантливом полководце, как Тюренн. Король заболел 29 июня в Мардике. Его перевезли в Кале, он был в очень тяжелом состоянии с 1 по 13 июля.

Доктор Антуан Валло, который лечил оспу, — внимательный и талантливый врач, снова принялся писать бюллетень о ходе болезни Людовика XIV. По мнению этого знаменитого врача, король слишком много подвергался воздействию неблагоприятного воздуха, загрязненной воды, переутомлялся, на ногах перенес простудные заболевания, отказывался от кровопусканий превентивного характера, которые ему предписывались. Результатом было то, что в организме короля «мало-помалу скопился яд, отравивший телесные жидкости и нарушивший их пропорции»; состояние короля обеспокоило Валло. Болезнь проявилась 29-го такими симптомами: «…необычно высокая температура, общая вялость, сильная головная боль, упадок сил, отсутствие бодрости, аппетита». Король скрывает свое состояние, ходит, но у него уже повысилась температура.

В Кале 1 июля он отдает себя в руки врачей, ему делают сначала промывание, потом кровопускание. Ночью его тело растирают, затем дают сердечные лекарства. Во вторник, 2-го утром, ему делают кровопускание, а в полдень — промывание. На следующий день, так как жар усиливается — опять кровопускание и несколько промываний. В четверг Людовику делают дважды кровопускание и дают сердечные лекарства. В пятницу Валло требует на консилиуме врачей очищения желудка и прикладывания нарывного пластыря. Его комментарии, записанные сразу после применения этого лечения, достойны тщеславного человека: «Выздоровлению короля способствовали эти два лекарства». Но в данный момент ни у больного, ни у докторов — ни у кого нет этой уверенности. Все настроены пессимистически. В воскресенье, 7-го, Его Величество подвергают кровопусканию, кроме промываний, и дают сердечные. После нового кровопускания, 8-го, опять созвали консилиум из шести врачей. Антуан Валло еще раз настаивает на принятии его метода лечения: для снижения температуры надо подвергнуть короля сильнодействующему слабительному средству. Использовать не кассию, не авран, а самое сильное (nec plus ultra) из слабительных — сурьму. «Я уже рано утром приготовил для этого, — пишет Валло, — на три приема такое слабительное питье и три унции рвотного вина, разлил в разные бутылки и поставил утром на стол короля; тотчас же после обсуждения я смешал три унции рвотного вина с тремя порциями слабительного питья и тут же дал ему выпить треть этой смеси, которая так хорошо подействовала, что короля пронесло 22 раза, это была зеленовато-желтая сыворотка, которая выливалась без натуги, рвало его только два раза через 4–5 часов после приема лекарства».

Антуан Валло считает, что все решилось в этот понедельник, 8-го, и «в этом случае важно, что сведения об улучшении состояния короля передали всем людям не только в королевстве, но и во всей Европе, которая была уверена, что король находится в таком плохом состоянии, что ему не выжить». 9 июля Его Величество подвергли слабому промыванию, 10-го — очищению с помощью слабительного, 11-го — кровопусканию. На четырнадцатый день болезни были предписаны промывание и сердечные лекарства. На следующий день, в субботу, было назначено последнее очищение с помощью слабительного. Температура, казалось, спала; была только слабость. С 14 по 17 июля Валло добивается от своих собратьев-медиков приостановки всякого очищения. После назначения его лекарства-чуда прошло девять дней, в течение которых больной много мочился, хотя почти ничего не пил. Итак, за 24 часа он выпил три маленьких стакана воды, а из него вышло шестнадцать больших стаканов мочи. Валло думает, что так своеобразно действует слабительное на организм короля. В четверг, 18-го, факультет медицины считает, что король выкарабкался. «Выздоровление нам показалось чудом, — пишет Валло. Молодой монарх начинает выздоравливать. После этого я его заставлял пить во время каждой трапезы сильно разбавленное вино, — до этого он никогда не пил вино»^{108}.

Целые три недели внимание всех — а не только врачей — было приковано к больному королю, и до 11 июля никто не мог предвидеть, что монарх победит болезнь. Недели болезни имели политические и психологические последствия. Людовик XIV действительно почувствовал себя на пороге вступления в мир иной.

7 июля он сказал кардиналу: «Вы решительный человек и лучший мой друг. Вот почему я вас прошу предупредить меня, если я дойду до крайнего предела»^{70}. Болезнь короля подтвердила искреннюю привязанность Мазарини к своему крестнику (не надо забывать: всемогущий министр не был уверен, что в случае смерти Людовика он сохранит свою должность^{112}). Болезнь короля подтвердила лишний раз любовь Анны Австрийской к своему сыну. Мы знаем, что королева-мать «отказалась… даже от отдыха» и не отходила от постели сына^{70}.