Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы скоординировать деятельность военно-административных учреждений, контролировать вопросы набора в армию, фортификаций и обороны, наблюдать на местах за губернаторами провинций, которых война делает слишком сильными и слишком независимыми, Ришелье, затем Мазарини приходят к тому, что нужно вновь усилить и сделать более эффективной деятельность института интендантов, тех самых королевских инспекторов (missi dominici), которых придумал Генрих II и из которых Людовик XIV сделает послушных и предприимчивых агентов.

Все это, понятно, обошлось недешево. Теперь, когда война не кормит себя самое (по крайней мере, во Франции), содержать столько войск, экипировать их, платить им, перемещать их — все это стоит так дорого, что приходится полностью перекраивать национальный бюджет. Королевская система налогов, которая до сих пор была куда менее разоряющей, нежели средневековая феодальная налоговая система, требует теперь резко повысить размеры платежей. В течение пяти лет, которые предшествовали объявлению войны Испании (1635 г.), налог во Франции утроился!^{7} Талья возросла почти в четыре раза; Ришелье пытается вновь ввести в провинциях, освободившихся от габели путем выкупа, этот непопулярный налог. Это «самое большое налоговое наступление в истории Франции»^{7}. Понятно, что оно могло вызвать не менее сильную народную реакцию. Уже в 1624 году поднялся бедный люд, так называемые кроканы Керси (протестуя против введения королевских элекций, которые должны были заменить режим трехсословных провинциальных ассамблей). С 1635 по 1637 год другие бедняки предавали все огню и мечу в провинциях: Гиени, Сентонже, Ангумуа, а затем и в Перигоре. В 1639 году в Нижней Нормандии произошли повсеместные мятежи, известные под названием «восстание босоногих». Правление Ришелье заканчивается в период «взрыва крестьянских волнений»^{7}. Такие всплески народных волнений позволяют измерить лучше, чем всякая статистика, непосильность, внезапность и увеличение налогового пресса. «Плоды этой политики, победа в результате жестокой и трудной борьбы Франции против Габсбургов, создание в королевстве учреждений, которые будут способствовать централизации и которым предназначена большая будущность, были оплачены ценой огромных жертв, принесенных одним или двумя поколениями крестьянского населения»^{7}, так было, по крайней мере, в наших западных провинциях.

Мазарини и регентша наследуют одновременно иностранную политику правления Людовика XIII, административные и финансовые учреждения, которые вызвали народный гнев, а затем и гражданскую войну, которая шла в стране не прекращаясь. Уже летом и осенью 1643 года главный министр должен противостоять повторному восстанию бедняков, восстанию кроканов в Руэрге. Как и Ришелье, он вынужден выбирать: либо сделать временные уступки, либо подавить восстание. Как и Ришелье, он будет часто использовать обе тактики. В провинции Руэрг, охваченной волнением, сначала будет понижена первоначально предусмотренная ставка тальи, но в декабре, когда там наступит спокойствие, около пятидесяти крестьян-бунтовщиков сошлют на галеры.

Фронда не родилась из ничего. Во многих случаях, например, в Гиени, волнения Фронды — это последний всплеск восстания бедняков, произошедшего четверть века назад. Фронда была сначала явлением городским, она зародилась в Париже, но это не помешало ей распространиться на сельскую местность. Правда, Фронда будет далеко не просто народным мятежом: в ней будут представлены все социальные классы. Тогда как кроканов, или босоногих, возглавили жалкие дворянчики, скорее несчастные и всегда бедные, великая смута 1648 года объединит принцев крови и герцогов, высоких должностных лиц и богатых буржуа, людей, принадлежавших к привилегированному слою, а также именитых граждан. Впрочем, без ловкости и «счастья» (так назовем шанс, ниспосланный Провидением) кардинала Мазарини взрыв мог бы произойти и пять лет назад.

Слишком поспешные рассуждения о тех последствиях, которые может иметь та или иная политика (в целом, как и в деталях, со всеми ее сложностями) находятся за пределами сравнения двух правлений. Время нельзя повернуть вспять; история — это вектор. Как бедняки-кроканы в 1643 году пока только выражают недовольство, которое зародилось еще в 1624 году, так и Мазарини располагает лишь очень ограниченным полем действия: на него оказывает давление военное, административное и репрессивное наследство его знаменитого предшественника. И когда тот же самый Мазарини должен будет противостоять — в 1643 году на равных, с 1648 по 1652 год в самых сложных условиях — самым блестящим представителям французского дворянства, не явится ли он тогда для восставшей знати тем перевоплощенным Ришелье, которому отомстить легче: противник с виду более слабый, чем великий министр Людовика XIII?

Причина безрассудства

Модно отрицать, что Фронда была безумием. Оставим историографии ее парадоксы и представим себе состояние малолетнего короля: в его глазах бунт мог выглядеть невероятным безумием. Начиная с 1639 года народные волнения являются показателем того, как крестьяне страдают от нового налогового режима. Однако Фронда началась не с деревни, а с Парижа. В этом Париже, в общем привилегированном, потому что столица не облагается тальей, есть бедный люд. Никакой большой город не может противиться этому закону. Но строителями баррикад будут буржуа! Однако странности на этом не заканчиваются. Принимая во внимание эти курьезные факты, мы имеем перед собой «восстание», которым руководили предводители из среды парижских буржуа, как судейских, так и торговых. Но и Фронду начнут и вдохнут в нее жизнь самые именитые граждане: верхи судейского сословия, князья Церкви и просто князья. 333 года прошло, и этих трех веков далеко не достаточно для того, чтобы осветить столько тайн. Какими же представлялись эти события, между которыми, казалось бы, нет никакой связи, наблюдателям-современникам?!

Среди принцев, которые будут играть в эту опасную игру, и Его Высочество брат Людовика XIII, сын Франции; и принц де Конде, «первый принц крови», который слывет самым великим полководцем того времени; принц де Конти, младший брат предыдущего, принц крови. Затем идут принцы — узаконенные бастарды: герцог де Лонгвиль, который ведет род от Карла V, герцог де Бофор, внук Генриха IV. Они уже в какой-то мере участвовали в 1643 году в заговоре «Значительных», и Бофор, их предводитель в те времена, был заключен в замок в Венсенне, из которого он убежал 31 мая 1648 года. Ни один из них не является революционером. Все они роялисты при условии, что их требования — иметь места в совете, управлять в провинциях, получать пенсии и вознаграждения — будут выполнены. Триада — король, королева-мать и Мазарини — их не устраивает. Его Высочество брат короля и принц де Конде не с легким сердцем отказались от надзора за королевой, который им поручался по завещанию Людовика XIII и который по указу малолетнего короля, прибывшего в парламент 18 мая 1643 года, был отменен^{105} с такой легкостью, как будто его снесло ветром, как соломинку. Через пять лет принцы готовы оспаривать снова друг у друга этот лакомый кусок.

Князь Церкви, Жан-Франсуа-Поль де Гонди, коадъютор своего дяди, занимающего архиепископскую кафедру в Париже, похож в социальном плане, как родной брат, на персонажей предшествующей группы. Вероятно, у него больше политического чутья. Но он в плену у своих амбиций. Прелат не по призванию, тоскующий по военной карьере, считающий себя способным управлять Францией гораздо лучше, нежели непопулярный Мазарини, он будет участвовать во всех заговорах, во всех секретных сговорах, во всех интригах, будет душой всех предательств. Его должность в Париже была прямо-таки стратегической.

Он необходим принцам, он друг герцогов, хозяин общественного мнения в столице, которым он управляет через посредничество своих кюре и некоторых представителей городской буржуазии, и, чтоб манипулировать всеми, ему остается лишь угадывать ход мыслей судейских должностных лиц и щадить их самолюбие.

Некоторые из них делают ставку на буржуазию, таков, например, Бруссель, один из старейших советников большой палаты парламента, ставший в 1648 году вместе с президентом де Бланменилем чем-то вроде главы партии. Но надо понять, что вот уже полвека как парижская судейская администрация поднялась, затратив много усилий, до уровня самой богатой, самой влиятельной, самой образованной части французской аристократии. Магистратура парламента презирает небогатых дворян, соединяется иногда с финансовой буржуазией, но держит ее на некотором расстоянии. Самые именитые граждане очень приближены ко двору. Президент де Бланмениль, который привлекает к себе пристальное внимание Мазарини в июле 1648 года, носит фамилию Потье, как и его кузен Рене Потье, капитан лейб-гвардии, кавалер Святого Духа, которому был пожалован титул герцога де Трема и пэра Франции, согласно грамоте, датированной ноябрем 1648 года. Все это сделано было для того, чтобы возвысить судейских. Эдикт о талье (март 1600 года) подтвердил обычное постепенное возведение в дворянство по принципу занимаемой должности в верховных судах. Эдикт Поле, или эдикт о полетте (1604) благоприятствовал (в обмен на налог, который назывался «ежегодным сбором») праву гарантированной передачи должностей по наследству. В период своего регентства Анна Австрийская, с благословения Мазарини, особенно облагодетельствовала Париж неслыханными милостями.

Дворянство первой степени[18] было пожаловано регентшей от имени Людовика XIV докладчикам государственного совета (10 августа 1644 года), должностным лицам парламента (июль 1644 года), советникам большого совета (декабрь), счетной палаты (январь 1645 года) и палаты косвенных сборов (сентябрь)^{137}. Игнорирование самого факта этого потока получения привилегий, кажется, привело к тому, что никогда не было понято, во-первых, почему парижское дворянство мантии стало причиной Фронды; вовторых, почему знать смогла объединиться — принцы, коадъютор и магистратура, — не преступая закона; в-третьих, почему парламент принялся смело за децентрализацию самой монархии, в-четвертых, почему по своей сути эта явная революция, окрещенная Фрондой, была всего лишь неудачной попыткой контрреволюции. Каждый раз, как только важные «судейские крючки» Парижа будут называть себя отцами и покровителями народа, каждый раз, как только они будут выбрасывать лозунг «За народное благо», каждый раз будет просматриваться эгоизм корпорации, заставляющий их соответствующим образом действовать и говорить.

Надо согласиться, что велик был соблазн славы, это объясняет и их фальшивый тон, и двойственное поведение. Суды вообще и парижский парламент в частности были так облагодетельствованы королями со времен Людовика XI, что до сих пор они занимают уникальное место в мире. Формулировка «Без парламента нет монархии» если и не высказывалась, то многими подразумевалась. Парламент — это судебная палата, самый старый и самый знаменитый трибунал в мире, размещенный во дворце Сите, в старинной королевской резиденции. Его ведомство охватывает почти треть королевства. Примечательно еще и то, что он является также и судом пэров. На скамьях большой палаты этого суда занимают места в соответствии со своим рангом принцы крови и герцоги, причем потомственным герцогом является только тот вельможа, грамота которого была зарегистрирована в парламенте. Этот суд может задерживать дворянские продвижения: жертва такого остракизма называлась тогда «герцог по грамоте». Однако основная власть парламента (и других высших судов) состоит в том, что он имеет право регистрации королевских актов вообще. Плюс к этому он имеет право представлять ремонстрации, в том числе и повторные. В случае длительного конфликта за королем остается последнее слово: он адресует парламенту письмо-приказ о регистрации эдикта или присутствует на заседании парламента, чтобы навязать свою волю и заставить ассамблею зарегистрировать указы. Этот механизм сделал мало-помалу из парламента — хранителя закона и королевских указов нечто похожее на конституционный суд.

Отсюда двойное искушение. Первое — свойственное логичным французам, почти традиционное. Оно состоит в том, чтобы усилить полулегальную роль парламента, который смог бы наверху наследовать некоторые привилегии, ранее закрепленные за Советом короля, а внизу воспользоваться тем, что власть провинциальных ассамблей идет на убыль, и заполучить контроль над налоговым режимом. Словом, здравомыслящие парламентарии являются сторонниками абсолютной монархии, в которой они видят себя в роли советников, приближенных, создающих противовес^{233}. Другое искушение состоит в том, чтобы перестроить парижский парламент по принципу лондонского, что изменило бы режим, придав ему, не создавая особой шумихи, конституционную форму. Обе тенденции проявятся в Париже, во Дворце правосудия в 1648 году. Правда, это случится в тот момент, когда английская палата общин станет независимой: Карл I — пленник, и британский парламент вынесет решение 23 декабря отдать его под суд.

С 1643 по 1648 год политика налогового давления, начатая Ришелье, будет продолжена генеральным контролером Партичелли д'Эмери (произведенным в суперинтенданты в июле 1647 года). Для Мазарини, то есть для воюющей Франции, Партичелли ищет и находит ресурсы, которые назовут экстраординарными (официальный термин), а на самом деле — это обычные ресурсы, которые помогают найти выход из положения. Партичелли бьет в первую очередь по имущим, королевским оффисье, парижской буржуазии. Но каждый знает, что, когда богатые беднеют, за это расплачиваются другие (торговцы, слуги, арендаторы); так же как, когда талья повышается, дворянство ощущает падение уровня своих сеньориальных сборов из-за крестьянской бедности. Парламент менее обеспокоен налоговым бременем, нежели новым способом получения налога. Оффисье, купившие свои должности, завидуют и ненавидят интендантов, которые наделены особыми полномочиями и являются людьми короля. Их ненависть еще больше к «откупщикам налогов», «деловым людям» и другим новоиспеченным сборщикам новых налогов — ко всему тому, что выходит за рамки старой государственной системы, пусть даже частично. Вызванная военными нуждами неутихающая борьба между судебным ведомством и ведомством финансов скрыта за личной и социальной враждой. Эдикт от января 1644 года, по которому налогом облагаются дома, находящиеся за чертой Парижа, предоставляет удобный случай для судебной власти сделать вид, что она поддерживает небогатый люд. Но этот побор был все-таки утвержден. Эдикт о тарифе (сентябрь 1646 года), увеличивающий городские пошлины при въезде в Париж, был проведен парламентом лишь через год. Еще более страстно воспротивился парламент неслыханному снижению выплат по рентам Парижской ратуши в результате неплатежей по ним: в конце 1647 — начале 1648 года недовольные рантье устраивают беспорядки на улице Сен-Дени. Такое же возмущение и против снижения жалованья должностным лицам судебного ведомства. Дело в том, что в обоих последних случаях «судейские крючки» чувствуют себя задетыми. Впрочем, борьба в защиту того, чтобы жалованье оставалось без изменения, совпадает внешне с борьбой в пользу рантье. Так как есть совсем мелкие рантье, которых очень задели резкие меры, предпринятые Мишелем Партичелли д'Эмери, выступление парламента — каким бы эгоистичным оно ни было в целом — кажется благородным и направленным на то, чтобы поддержать малоимущих рантье.

Надо было бы быть совершенно слепым и ко всему безразличным, чтобы не интересоваться парламентской борьбой, ведущейся против создания новых должностей и за сохранение полетты. И все-таки королева-мать может провести эдикт о назначении двенадцати новых докладчиков только на заседании парламента в присутствии короля (15 января 1648 года). Однако парламент осмелился на следующий же день начать пересмотр итогов вынужденной регистрации. В течение трех месяцев (февраль — апрель) Париж является свидетелем странной войны официальных бумаг, эдиктов, заявлений, постановлений совета, отказов и остановок судебных разбирательств. Ибо счетная палата, палата косвенных сборов, Монетный двор[19] отныне действуют заодно с парламентом. Речь идет еще о жалованье оффисье; и снова речь идет о полетте. Будет ли она прежней или восстановленной и на каких условиях? Речь идет о личных интересах, а не об общественном благе. Речь идет даже об отрицании общественных интересов. Обстоятельства 1648 года, кажется, предвосхищают обстоятельства 1788-го. Ибо если нацию призывают приносить жертвы, чтобы наполнить государственную казну, почему больше всего должны страдать обездоленные? Почему Ришелье и Мазарини увеличили талью крестьян и отказались заставить парижских буржуа платить ввозную городскую пошлину, отказались заставить высших должностных лиц участвовать в этом общем деле? Разве сокращение жалованья советника, оправдываемое военной экономией, отличалось бы от тех жертв, которые требуются от жителей сельских местностей?

И тем не менее должностные лица Парижа, изображая себя жертвами фискальных «притеснений», устроят дебаты и дойдут до того, что появится некий прототип учредительного собрания.

13 мая все четыре суверенных суда столицы проголосуют за постановление о союзе: их депутаты будут заседать сообща в необычной ассамблее, названной палатой Людовика Святого. Анна Австрийская тотчас же посчитает затею неуместной и опасной, представляя эту палату как «какую-то республику внутри монархии»^{233}. Конечно, ее гнев был сильнее гнева Мазарини, она заставила отменить постановление о союзе и запретить созыв объявленной палаты. Но палата Людовика Святого все-таки собралась с одобрения парламента.

Тогда Мазарини вновь навязывает свою волю, и регентша соглашается скрепя сердце пойти на уступки по истечении двух месяцев (ожидая, когда успехи во внешней политике помогут королеве и ее министру восстановить их пошатнувшийся авторитет). Палата Людовика Святого, заседавшая с 30 июня по 9 июля, выработала что-то вроде хартии, состоящей из 27 параграфов. Здесь есть все: защита подданных от произвола и тирании, допускаемых людьми финансового ведомства, защита суверенных судов от авторитарности совета и от все возрастающей власти комиссаров. Наши судейские требуют аннулирования должностей интендантов, откупщиков налогов, установления чего-то вроде английского «Habeas Corpus Act»[20] (в Англии за этот закон проголосуют лишь в 1679 году, а применен он будет в 1689-м), запрещения создавать новые должности. Судейские чиновники хотят судебную палату, которая оградила бы их от зарвавшихся финансистов, провозглашения свободы торговли, уменьшения на 25% тальи. Этот последний пункт — демагогическое любезничанье, которое им ничего не стоит, — специально рассчитан на то, чтобы понравиться народу. Но господа не забыли о своих интересах, содержащихся в кратком изложении в третьем параграфе, таком же взрывоопасном, как минное поле. Парламент и другие высшие суды добились бы тем самым права наблюдать за применением налоговых указов и стали бы сразу главной силой власти. Если бы парламент завтра завоевал «право разрешать взимать налог», он превратился бы, как по мановению волшебной палочки, в палату общин. Доказательство такого волеизъявления заключается в «свободе голосования», которая сразу отвергает законность традиционного церемониала королевского кресла на заседании парламента.

Девятого июля Мазарини приносит в жертву суперинтенданта Партичелли д'Эмери. 18 июля эдикт, вырванный в результате этих обстоятельств, утверждает многие требования палаты Людовика Святого: упразднение должностей интендантов и уменьшение тальи. Но парламент вместо того, чтобы успокоиться, еще больше взбудоражился, подстрекаемый, в частности, Брусселем и Бланменилем. Королева и ее министр делают вид, что уступают. Декларация 31 июля, продиктованная в парламенте в присутствии короля, придает силу закона почти всем параграфам палаты Людовика Святого^{233}.

Не надо никогда делать уступки, находясь в слабом положении. Бруссель это понимает и удваивает свои дерзкие требования. Анна Австрийская ждет реванша. Этот реванш дорого ей обойдется.

Основа конфликтов: старая Фронда

Даже не вдаваясь в подробности о Фронде, невозможно рассказать, насколько глубоко логика ее сокрыта за разрозненными событиями, интригами, заговорами, разрывами альянсов и неожиданными развязками. Ее историю еще надлежит написать, и нет уверенности, что будут поняты причины ее возникновения после проведения тщательного анализа тысяч памфлетов, опубликованных против Мазарини. Юный король болезненно переживал события Фронды изо дня в день, будучи в том возрасте, когда читают сказку «Ослиная шкура», а не «Государь» Макиавелли или «Анналы» Тацита.

Первые «волнения», называемые «старой Фрондой», — уже чистейшее безумие: ни победа при Лансе (20 августа 1648 года), ни славный договор в Мюнстере (24 октября) не помешают оппозиции — скорее наоборот, они подтолкнут магистратуру верховных судов, знать двора и де Гонди, коадъютора Парижа, восстать против королевы под предлогом защиты интересов короля и королевства от Мазарини. Парламент, ревностный хранитель основных законов, сам же их нарушает. Ибо верховная власть во Франции более неделима, и королева Анна Австрийская ее осуществляет от имени своего несовершеннолетнего сына. Нападать на власть регентши означало посягнуть на права короля.

Этот ребенок — король Франции — хочет быть монархом с абсолютной властью. Он знает, что Вестфальский мир, который унижает императора и ограничивает в правах Священную Римскую империю, — большое достижение. Он понимает и то, что бунт его народа, если иметь в виду выдвинутый предлог, — всего лишь ребячество. Название «Фронда» очень удачное, оно пародирует детскую игру. У Людовика XIV нет никаких оснований дистанцироваться от своей матери или своего крестного отца (даже если его каждодневная жизнь неспокойна, даже если он меняет все время место своего пребывания, даже если он спит на грязных и дырявых простынях). Фрондеры это чувствуют и злятся из-за этого, их политика направлена на то, чтобы представить в ином свете свой мятеж, убедить всех в том, что они хотят якобы вырвать короля из его окружения, считающегося вредным. Если бы юный король не был верен королеве-матери, все бы рухнуло: и этот мятеж, который так и не смог разрастись до революции, предстал бы как невероятное зрелище антикоролевского восстания, поддержанного самим королем.

Не надо упускать из виду эти факты, эти парадоксы, принципы бывшего общественного права, чтобы прочувствовать, как и Людовик XIV, хаотические события, вызванные опасными и абсурдными внутренними войнами. По правде говоря, мы их наблюдаем со стороны, а не из окруженного королевского дворца Пале-Рояль. Мы на них смотрим с расстояния в триста лет, а не во время мятежа кричащих и озлобленных людей. Мы на эти войны смотрим как зрители, а не как действующие лица или жертвы.

Двадцать шестого августа 1648 года, когда коадъютор служит молебен в Нотр-Дам в честь победы при Лансе, королева-мать приказывает арестовать президента Потье де Бланмениля и советника Брусселя, самых упорных противников в парламенте. После этого в Париже появилось 1260 баррикад. В ночь с 26 на 27 августа Гонди и герцог де Лонгвиль разработали план заговора против Мазарини. Когда Бруссель был освобожден, баррикады исчезли. Двор же покинул столицу 13 сентября якобы для того, чтобы не подвергать опасности здоровье короля. Анна Австрийская здесь почти ничего не выигрывает, Мазарини — еще меньше, 22 октября регентша, позволившая Гастону Орлеанскому и Конде вступить в дискуссию с представителями парламента, подписывает — против своей воли, но подписывает — декларацию в СенЖермене: приняты все требования парламента, прежние требования палаты Людовика Святого и новые, поскольку королева обязуется отменить практику указов о заточении без суда и следствия. По странному совпадению парламент подтверждает эту капитуляцию двора в день заключения Вестфальского мира. Понятны мысли Мазарини, оброненные 30-го: «Признайтесь, что надо иметь большую любовь и необычайное рвение, чтобы с удвоенным вниманием, как это делаю я, заботиться об обществе, которое так плохо ко мне относится, да еще в тот момент, когда, мне кажется, можно без тщеславия сказать, что оно пожинает некоторые плоды моих трудов»^{70}.

После декларации 22 октября двор возвращается в Париж. Королева хочет взять реванш над парламентом и коадъютором, но должна уберечь Месье (брата покойного короля) и Конде. Воспользовавшись праздником Богоявления, она увозит своего сына в ночь с 5 на 6 января 1649 года. Мазарини, который был автором этой неожиданной развязки, напишет: «Мы должны возносить хвалу Господу за решение, которое Его Величество принял: покинуть Париж, так как последующие события ясно показали, что нас вскоре окружили бы и что заговор был направлен на то, чтобы захватить короля, после этого нечего было и надеяться, что в течение всего периода несовершеннолетия короля можно будет оспаривать авторитет парламента или делать что-либо вопреки его желаниям».

Через три дня парламент в постановлении безо всякого стеснения объявляет кардинала «возмутителем общественного спокойствия», в то время как главари Фронды — герцог д'Эльбеф, герцог де Буйон, коадъютор, герцог де Бофор, принц де Конти и другие — торжественно дают клятву поддерживать парламент до окончательного изгнания за пределы Франции ненавистного министра. Фронда — это Конти (самый важный вельможа), Бофор (самый популярный на центральном рынке Парижа), Буйон (самый большой интриган) и коадъютор (с которым никто не может сравниться в ловкости и натиске).

Мазарини создал юмористический антипортрет Гонди: «Он набожный, признательный, умеренных взглядов, добрый, скромный, правдивый, любящий спокойствие государства, которого он добьется с легкостью и выгодой, знающий, как надо вести переговоры с испанцами, враг интриг и много усердствующий для возвеличения государства и восстановления королевской власти»^{70}. Гонди (в ожидании назначения архиепископом Парижа: его дядя еще не умер) имеет почетный титул архиепископа Коринфского. Пребывая в ожидании официальной светской власти, которая присовокупится к его духовной власти, этот одержимый экипировал на свои деньги полк легкой кавалерии, Коринфский полк, первую войсковую часть, созданную Фрондой, помимо отрядов городской милиции. И хотя войска коадъютора были переданы под командование герцога де Бофора, они не смогли продвинуться дальше Жювизи (28 января). «Это Первое Послание к Коринфянам», — говорил, смеясь, Конде. Та же неудача в начале февраля в Бур-ля-Рен: второе послание к Коринфянам — подсчитывает Конде.

[18] Должность дает дворянство (всегда наследственное) в первой ступени, то есть в первом поколении, если обладатель этой должности получает почетную грамоту после двадцати лет пребывания в этой должности или если он умирает при ее исполнении.

[19] Неточность автора: речь должна идти не о «Монетном дворе», а о Большом совете. Именно эта верховная палата вошла в мае 1648 г. в союз четырех суверенных судов столицы. — Примеч. ред.

[20] Habeas corpus: гарантия права на защиту и свободы от предварительного ареста, позволяющая избежать произвольных арестов и тюремных заключений.