Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все знают, что он восхитительно танцует. Он так танцует, что мадам де Севинье после того, как была его партнершей в танце, скажет своему кузену Бюсси-Рабютену: «Надо признать, что у короля много достоинств; я думаю, что славою своей он затмит славу всех своих предшественников». На это Бюсси с иронией и по-дружески ответит: «В этом нет никакого сомнения, мадам, после того, что он сделал для вас»^{19}. Молодой король танцует, он душа многих балетов, — это положительно отражается на политических делах, так как народ всегда ценил грацию и искусство великих людей. К тому же Людовик ловок «во всех видах физических упражнений», особенно на охоте. Мы уже знаем, что он хорошо знаком с военным искусством, и Мадемуазель, не боясь преувеличений, без колебания сравнивает короля Франции с королем Швеции Густавом-Адольфом! Она восхищается выдающейся храбростью своего кузена, его талантом командовать, его доскональными знаниями военного дела, наконец, его постоянным стремлением, не щадя себя самого, увлекать за собой «офицеров и солдат личным примером». Поэтому, когда Людовик XIV будет лично участвовать в походах со своими армиями (до 1693 года), все очевидцы будут возносить ему хвалу: настолько в свои 20 лет он уже сформировался как личность.

Если этот портрет был правдив в 1658 году, то и в 1688-м, и даже в 1708 году он будет отражать истину. «Его обхождение холодно, — пишет Мадемуазель, — он говорит мало; но с людьми, с которыми близок, он разговаривает хорошо, по-доброму, говорит по существу, очень мило шутит, у него хороший вкус, здравые рассуждения и самое справедливое мнение, естественная доброта, он милосерден, щедр, ведет себя как король и ничего не делает такого, что не соответствовало бы его положению». На самом деле, каким бы странным нам это ни казалось сегодня, Людовик застенчив и таковым останется на всю жизнь. Эта застенчивость сродни тому целомудрию, которое он проявляет в чувствах. Король и не пытается вовсе с ним бороться: оно ему помогает постоянно воспитывать в себе скрытность, умение глубоко прятать свои чувства, что является уже не личным недостатком, а становится политическим качеством.

Но подобный анализ (мы имеем в виду последнее замечание), по-видимому, ускользает от принцессы. В своем восхвалении Людовика XIV, написанном прозой, она не забывает ни об одном из основных его качеств. За три года до того, как Людовик XIV стал лично управлять королевством, она угадала таланты короля как главы государства: «Он здраво судит о делах, хорошо говорит на советах, публично, когда это необходимо». Мадемуазель также в курсе всего, что касается его привлекательности для женщин («Он настоящий кавалер»). Однако эта склонность короля не дает ей возможности стать королевой Франции, даже если бы по ее приказу и не стреляли из пушек Бастилии по солдатам короля во время Фронды. Наконец, будучи более прозорливой, чем многие другие, она поняла, что Анна Австрийская воспитала в нем религиозную чувствительность и оказала большое влияние на веру сына: «Он очень прилежно соблюдает религиозные обряды и очень набожен^{75}». Итак, хотя это описание не очень умелое, но многогранное, этот странный и наивный портрет живо и правдоподобно дает представление о будущем правлении короля.

Когда читаешь эти строки, как и то, что написано между строк, ясно, что король был, с одной стороны, достаточно зрелым, с другой — достаточно страстным, чтобы вскоре вступить в брак. Мазарини, в согласии с королевой-матерью, довел до сведения Филиппа IV, что женитьба короля на старшей инфанте могла бы стать залогом почетного мира. С одной стороны, Испания не отстраняла женщин от наследования трона, с другой стороны, у Филиппа в 1657 году родился сын. Но будущий Карл II[27] появился на свет таким слабым, что мог встать вопрос о претенденте на испанский престол. Inde irae — по крайней мере, это была серьезная забота. Вслед за этим, в 1658 году, заболел Людовик, и в этом двор искал символическое или пророческое объяснение. По этому поводу посол Венеции писал: «Болезнь истолковывали как проявление воли Господа, требовавшего мира, и королева-мать этим была так взволнована, а кардинал так напуган, что все не колеблясь поверили, что королева-мать тайно поклялась сделать все, что в ее силах, чтобы привести страну к миру. Точно лишь то, что Анна Австрийская напомнила кардиналу Мазарини, как во времена баррикад и гражданской войны она подвергала себя и корону опасности, чтобы его защитить, потребовала от него в свою очередь отблагодарить ее и сделать все возможное, чтобы дать ей в невестки ее племянницу, которая принесет в качестве приданого мир, и обещала ему поддержку в делах для того, чтобы его власть оставалась во времена мира такой же сильной, как во время военной смуты»^{216}. Кардинал усилил давление на мадридский двор, чтобы заставить Филиппа IV принять решение по этому вопросу или, если это не удастся, найти другой интересный альянс. У него была на примете другая невеста — двоюродная сестра Людовика — Маргарита Савойская. Вот почему двор покинул Париж в ноябре и направился в Дижон и Лион.

Было решено, что король Франции примет решение о женитьбе в зависимости от результатов встречи в Лионе, куда двор прибыл 24-го. Эта Маргарита, хотя и со смуглым цветом кожи, была хорошо сложена и приятной наружности, «самая скромная и самая загадочная личность во всем мире, у которой для каждого было вежливое и ласковое обращение»^{70}. Короче, она была создана для Людовика XIV, достаточно приятная, чтобы пробудить его чувства, достаточно остроумная, чтобы его развлечь. Король вместе с матерью совершает поездку в полумилю, чтобы встретить Савойских принцесс. Он казался довольным первой встречей, много говорил, что было для него, человека немногословного, необычно. Но в колчане маленького бога Эрота была не одна стрела. Людовик улыбался Савойской принцессе и одновременно почти открыто флиртовал со своей маленькой Манчини. Можно было подумать, что невестой была Мария, а не та, другая. «Он за ней ухаживает, — пишет одна осведомительница Фуке, — предлагает ей слушать музыку, устраивает легкие завтраки, верховые прогулки. Он дает ей своих лучших лошадей и заказывает для нее два экипажа»^{70}.

Не было ли у Мазарини в декабре 1658 года сразу трех кандидатур? Вряд ли это было так, настолько он был уверен и далеко зашел в своих переговорах о мире. Если бы испанское бракосочетание не состоялось, Европе пришлось бы принять худший вариант — савойский. Но никто ни во Франции, ни за границей не одобрил бы брака с Манчини. Впрочем, кардинал, как никто другой, знал, что у его племянницы такой независимый и такой упрямый характер, что он не мог бы ни воздействовать на нее, ни сохранить, действуя через нее, почти незыблемый авторитет, которым он пользовался у своего крестника.

К тому же испанское высокомерие временно поубавилось после того, как Мадрид узнал о сугубо матримониальном визите в Лион. О возможности савойского бракосочетания Филипп IV сказал: «Esto no puede ser, у по sera» — «Этого не может быть и не будет»^{216}. И тут же он посылает в Лион маркиза де Пимантеля, ему поручено предложить руку инфанты Марии-Терезии. Мазарини тотчас принял это предложение. Анна Австрийская очень обрадовалась. Савойские принцессы были задарены, им было много обещано. Людовик притворился, что не видит в этом ничего особенного. Это была победа кардинала, может быть, самая явная за все годы карьеры. Невозможно было себе представить, чтобы он согласился на что-либо другое, кроме испанского брака.

С января по май 1659 года (так как двор возвратился в Париж в конце января) тянулись двойные переговоры о мире и о бракосочетании. Мазарини и дом Луис де Харо подписали предварительные договоры 4 июня, но это не помешало переговорам продлиться все лето и осень (они проходили на островке реки Бидассоа).

Король Испании и его советники, принявшие французские предложения, казалось, делали все, чтобы оттянуть неизбежный срок, да и король Франции жил эти несколько месяцев, как если бы испанский брак был смутным предложением. Ставил ли он действительно любовную интрижку с Манчини выше интересов государства? Был ли он готов жениться на честолюбивой особе невысокого происхождения? Или он просто хотел выиграть время, по крайней мере до момента женитьбы на принцессе, к которой не питал никакой страсти? Соединившись с Маргаритой Савойской, он заключил бы подходящий брак, который смог бы принести ему счастье. Женившись на Марии-Терезии, он был обречен судьбой на союз, достойный его королевства, но безрадостный. И тут он все больше и больше поддается льстивым словам, которыми его услаждает Мария, вызывая беспокойство Мазарини и раздражение королевы-матери.

Две коалиционные державы обрекли молодых людей на болезненное расставание. Оно произошло 21 июня. Однако Людовик XIV продолжал обмениваться письмами со своей возлюбленной. Кардинал, который ушел с головой в испанские переговоры, вынужден был вмешаться. Ему пришлось сделать несколько попыток. 6 июля он заклинал короля не поддаваться страсти: «Лицо, которому я больше всего доверяю (Анна Австрийская), описало мне то состояние, в котором вы пребываете, и я в отчаянии от этого, так как абсолютно необходимо, чтобы вы нашли какое-нибудь средство избавиться от него, если вы не хотите быть несчастным и похоронить всех ваших верных слуг. И если вы не решитесь сами измениться, ваша болезнь будет обостряться. Я вас умоляю об этом ради вашей славы, чести, служения Богу и ради благополучия вашего королевства»^{70}. Когда он узнал, находясь в Сен-Жан-де-Люзе, что Людовик XIV снова имел встречу с Марией Манчини 13-го в Сен-Жан-д'Анжели, он умоляет в последний раз короля (28 августа) отказаться от неравной и невозможной любви. Только после этого Людовик примирился со своей судьбой, тогда как Мария, находясь в Бруаже, горевала и переживала с Сенекой в руках жестокое разочарование. («Мы же находились в этой печальной и стоящей особняком крепости, где моим единственным развлечением, если бы я была способна на это, было чтение писем, которые я получала изредка от короля»^{67}.) Ее выдадут замуж 15 апреля 1661 года за Лоренцо Онофрио Колонна, герцога де Тальяколи, принца де Пальяно и де Кастельоне, коннетабля Неаполитанского королевства, — при содействии и к большому облегчению Марии-Терезии, королевы Франции, ее «счастливой» соперницы.

Пиренейский мир

Бесконечно много времени ушло на подготовку договора. Мазарини интриговал, а дон Луис де Харо, видимо, не очень усердствовал. Двор поэтому не стал дожидаться окончания дискуссий и выехал из Фонтенбло в юго-западном направлении. В августе он уже был в Сентонже, в сентябре — в Бордо. Военные операции должны были закончиться в мае, перемирие было условлено возобновить в июне. Было разрешено немало спорных вопросов; «но так как еще оставалось много препятствий к миру, надо было проделать большую работу, чтобы кардинал Мазарини и дон Луис де Харо, первые министры обеих корон, договорились». Они устраивали совещания на Фазаньем острове, на реке Бидассоа, на одинаковом расстоянии от Андая и Фуэнтарабии.

«Это пограничное место было выбрано, чтобы не дать никакого преимущества ни одной, ни другой стороне; и было построено посреди этого места два особняка, соединенные двумя мостами через реку. Министры приехали сюда в первый раз 13 августа; они продолжали встречаться в течение трех месяцев и разъехались только после того, как пришли к соглашению по всем пунктам»^{71}. Фазаний остров стал теперь называться островом Совещаний.

Все было трудно, ибо договор — одним своим существованием — лишний раз указывал на поражение Испании (были потеряны земли в Вест-Индии) и подчеркивал недавнее, но очевидное преимущество французов, которое было установлено Вестфальским миром и навязано остальной Европе. Честь двух наций часто смешивалась с честью двух монархов. Филипп IV был одновременно счастлив, что инфанта выходит замуж, и рассержен тем, что ему навязывали альянс, обеспокоен (не без основания) его возможными последствиями. Мазарини и Людовик XIV не возражали против того, чтобы пойти на некоторые уступки, потому что женитьба дорогого стоила, однако их справедливое возмущение вызывала одна лишь мысль о том, что можно простить предательство принца Конде. Однако равновесие было установлено, была принята статья, которая вызвала поначалу страстные споры. Таким образом, Испания добилась возвращения Конде ко двору Франции, поскольку первому принцу крови были возвращены его должности и провинции; и в ответ на это Филипп IV отдавал Юлих нашему союзнику, герцогу Нейбургскому, а нам уступал Авен, Филипвиль и Марьенбур.

Испания оставляла Руссильон, Сердань, Гравлин, Сен-Венан, Бурбур, Артуа (кроме Эра и Сент-Омера), Ле-Кенуа и Ландреси в Эно, Французский Люксембург (Монмеди, Тионвиль и Данвилье). Но мы должны были возвратить некоторые наши завоевания и заключить соглашения, согласно которым мы давали обещание не поддерживать ни республиканскую партию Кромвеля, ни короля Португалии, нашего естественного союзника. Правда, эти последние уступки были компенсированы нашим преимуществом, которое Испания за нами признавала, на северо-востоке. Та самая Испания, которая не подписала мир в Мюнстере, признавала теперь те его статьи, которые касались Эльзаса. Испанцы мало считались с бедным Карлом IV, но не могли не считаться с нашими пограничными интересами и полагали, что Лотарингия должна уступить Людовику XIV герцогство Бар, Кремон в Аргонне, Стене, Муайенвик, Дюн и Жамец. Нанси будет разорвано на части; Карл IV должен будет пропускать французские войска к Брейзаху и Филипсбургу. В случае отказа со стороны Карла IV его герцогство будет оккупировано Францией.

Эти статьи договора наилучшим образом устанавливали равновесие. Они определяли «оба государства в их границах»^{7} от Фландрии до Зундгау и от Мон-Луи до Пор-Вандра. Это увеличивало размеры королевства Франции, давало ей большие стратегические и тактические возможности. Мазарини, конечно, не добился на границе Нидерландов всех тех преимуществ, о которых мечтал, но, без сомнения, он предпочитал ждать приданого инфанты.

Испанское наследство уже вырисовывалось на горизонте. О нем стали говорить при дворах и в канцеляриях. (Этот вопрос присутствовал в политических расчетах в течение всего правления Людовика XIV: до 1699 года на втором плане, а с 1700 года — на авансцене политики.) У Филиппа IV был только малолетний сын с плохим здоровьем — будущий Карл II, — и никто не знал, способен ли Филипп IV произвести на свет других детей. Король Испании был обеспокоен этим довольно сильно и поэтому потребовал, чтобы в договоре содержался отказ его дочери Марии-Терезии от всякого права наследования. Мазарини соглашается на это в отношении Испании и ее заморских колоний, однако просит сделать исключение в отношении Нидерландов. Увидев непреклонность другой стороны, он уступает. Но хитрость Мазарини не знает предела. Документы о приданом были составлены таким образом, чтобы не пострадали права инфанты и, следовательно, права Людовика XIV. Сначала говорилось об огромном приданом: 500 000 золотых экю с выплатой во Франции в три приема. Однако Испания, несмотря на американские богатства, постоянно нуждается в финансах. Ее можно сравнить с нищим, спящим на кровати из золота. И вот благодаря хитрости де Лионна одно лишь слово, казалось бы совсем невинное, появляется в 4-м пункте свадебного контракта, и восстанавливаются наследственные права, которые в другом пункте договора были устранены. «Пусть посредством фактической выплаты, сделанной Его Величеству наихристианнейшему королю… названная светлейшая инфанта будет считать себя удовлетворенной и будет довольна названным приданым и что после она не сможет ссылаться ни на какое другое право»^{216}. Таким образом, если приданое не выплачивается, отказ от права на наследство становится недействительным.

Первая часть этого приданого должна была быть выплачена Франции «во время завершения свадебной церемонии». Бракосочетание состоялось в июне 1660 года. Ни один мешок с золотом тогда не пересек Пиренеи. Мазарини и Людовик XIV ничего не потребовали: через семь месяцев после подписания Пиренейского мира обязательства Филиппа IV были уже отправлены в архив. Через восемь лет «права королевы» нам принесут Лилль и валлонскую Фландрию.

Подобное событие никто — или почти никто — не смог бы в то время предугадать, и вот 7 ноября 1659 года всем становится ясно, что заслуги короля и королевства, а также слава кардинала в подписании Пиренейского мира бесспорны. Отец Рапен, иезуит, публикует небольшой научный труд «Pacis triumphalia» («Победа мира»), на первой странице которого такие слова: «Ad eminentissimum cardinalem Julium Mazarinum» («Его Высокопреосвященству кардиналу Джулио Мазарини»^{70}.) На современном эстампе изображены «кардинал Мазарини, открывающий дверь Храма мира, и дом Луис де Харо, закрывающий дверь Храма войны». В своей небольшой книге в 80 страниц (1660) иезуит прославляет кардинала, королеву-мать и Людовика XIV, используя литературный прием — анаграмму на латинском и французском языках: «Самая большая слава (и это было предсказано королеверегентше еще в 1644 году) пришла к Его Преосвященству в 1660-м благодаря установлению мира; основывалось предсказание на любопытных нумерологических исследованиях имени великого кардинала Джулио Мазарини; Тома Боне сделал предсказание славы, как и впоследствии удачного королевского брака, тайна которого тоже заключалась уже в самих именах Их Величеств и была раскрыта благодаря нумерологическим исследованиям»^{70}. «Северный мир», договоры в Оливе и Копенгагене весной 1660 года, установившие спокойствие на Балтике, надо считать заслугой Мазарини; без его ловкости, без французского посредничества они были бы заключены гораздо позже. «Никогда еще министр, — пишет мадам де Лафайетт, — не имел такой неограниченной власти и никогда еще так не пользовался ею для своего возвеличения»^{49}. Однако всегда на первом плане у него было возвеличение Франции и короля.

Испанский брак

Пока герцог де Грамон пребывал в Мадриде, с поручением сделать официальное предложение инфанте, Людовик и его мать посетили провинции юга Франции: Лангедок, Арманьяк, Прованс. Они прибыли 18 января 1660 года в Экс, куда принц де Конде, усмирив свою гордость, приехал выказать благонадежность и почтение своему кузену. Людовик, хотя все еще помнил зло, причиненное принцем, взял себя в руки, был чрезвычайно вежлив и даже пригласил бывшего мятежника на свою свадьбу. Но Конде вежливо отказался. Во время пребывания в столице Прованса король получил известие о смерти своего дяди Гастона (в Блуа 2 февраля) и о том, что покойный Месье завещал ему свои книги и медали.

Тысяча шестьсот шестидесятый год стал годом невероятных треволнений: умирает сын Франции, дядя-фрондер; публично раскаивается другой принц-фрондер; уходят в мир иной комедиант Жодле (25 марта) и поэт Скаррон (7 октября), св. Луиза де Марийяк (15 марта) и Венсан де Поль (27 сентября). Похоже, что вместе с ними исчезает поколение причудливых, манерных людей барокко.

Помпезная церемония испанской свадьбы тоже выглядит барочной. Двор Филиппа IV отправился в путь в направлении Сен-Жан-де-Люза «неспешно и величаво, согласно испанскому этикету. Королевский кортеж растянулся не менее чем на шесть лье^{190}. Надо было сделать так, чтобы оба монарха приехали «на границу в одно время. 6 июня они встретились на реке Бидассоа и провели два дня на Фазаньем острове, где семь месяцев назад кардинал Мазарини и дом Луис де Харо подписали договор. Пышность апартаментов, великолепные кортежи обоих королей и огромное стечение людей представляли торжественное и редкое зрелище; но еще замечательнее и интереснее было наблюдать за изъявлениями дружбы и доверия обоих монархов»^{71}.

По доверенности свадьба была отпразднована в Фуэнтарабии. Церемония совершалась в «большой церкви, украшенной великолепными коврами». Король Испании и его дочь восседали в креслах «в приделе, обтянутом золотой парчой». «Священники тотчас начали маленькую мессу, по окончании которой и король и инфанта встали, дом Луис де Харо прочитал вслух доверенность короля Людовика XIV, подтверждавшую желание монарха жениться на инфанте, и тогда епископ Пампелони совершил обряд венчания. Прежде чем дать свое согласие стать женой Людовика XIV, инфанта сделала реверанс своему отцу-королю, Филипп IV позволил ей сказать «да» и был так растроган, что у него на глазах появились слезы. Тотчас же, как только венчание состоялось и она стала королевой, король, ее отец, посадил новобрачную рядом с собой по правую руку»^{6}. Французские свидетели находили, что Мария-Терезия, хоть и меньше ростом, похожа на Анну Австрийскую: «такое же одухотворенное лицо», «такой же здоровый вид» и «великолепный цвет лица». Во время церемонии Мария-Терезия была сдержанна, но вид имела весьма довольный. Казалось, что в этот день все друг друга видели через розовые очки. Испанцы, со своей стороны, восхищались Мадемуазелью, старшей дочерью Гастона Орлеанского: «Как она красива! Как хорошо выглядит!»

Девятого июля свадьбу отпраздновали в Сен-Жан-де-Люзе. «Она была похожа на свадьбу из волшебной сказки»^{190}. «Королевы, каждая из которых сидела под высоким балдахином, были самыми красивыми в мире»^{6}. Людовик был одет в одежды, сшитые из золототканой материи. У Марии-Терезии «было знаменитое большое королевское манто из фиолетового бархата с вытканными золотыми лилиями, в котором ее можно видеть с золотой короной на голове на картинах». Месса была долгая и торжественная, «по окончании ее короля и королеву посадили под балдахин. Весь двор, как вы понимаете, был в этот день в церкви, и придворные сверкали великолепными одеждами. Без всякого преувеличения, здесь было иное великолепие, непохожее на роскошь Фуэнтарабии»^{6}. Из церкви вышел кортеж так же, как вошел туда. Впереди шли король и королева. Платье МарииТерезии несли принцессы. Затем шла королева-мать, за ней «графиня де Флеке несла ее шлейф. За королевой-матерью следовала Мадемуазель, и ее шлейф нес г-н Манчини»[28]. Описание всего того, что было связано со шлейфами, в настоящей книге могло бы составить целую главу. Накануне, например, очень много говорили о Пфальцской принцессе, которая приехала «к королеве-матери с большим шлейфом. Мадам д'Юзес сказала королеве-матери о несоответствии длины шлейфа этой принцессы с ее положением. Анна Австрийская ответила, что на свадьбе Английской королевы все Лотарингские принцессы были с такими шлейфами»;^{6} как бы то ни было, не Испания будет определять будущую церемонию в Версале и не личное правление Людовика XIV положит начало этикету, который так охотно соблюдали наши отцы и деды.

Итак, вернемся к церемонии. «Мадемуазель появилась во всем великолепии», блистала красотой и с виду казалась счастливой, хотя она потеряла в этот год отца и надежду выйти замуж за короля. У ее сестер «платья были из феррандины, с широкими накидками из крепа», и на всех троих «были жемчуга»^{6}. Улицы, которые отделяли церковь от резиденции принцесс, были «покрыты коврами, украшены гирляндами, привязанными к столбам, выкрашенным в белый и золотой цвета»^{190}. Завершение свадьбы обычным ритуалом, рассматриваемым как уплата за приданое, не заставило себя ждать. В тот же вечер «королева-мать» задернула занавес, закрывающий супружеское ложе, и тотчас же ушла. На следующий день у молодых супругов, как у одного, так и у другого, вид был счастливый»^{190}.

Теперь надо было, не спеша, устраивая по дороге веселые празднества, возвращаться в столицу, где готовился триумфальный въезд монархов. И совсем на короткое время король себе позволил сделать маленькое отклонение от намеченного пути, заехал в Бруаж с небольшим кругом приближенных и распростился с легкой грустью со своей юношеской любовью.

«В Париже все было приготовлено для пышного въезда, такого еще никогда не было. Улицы были украшены листвой, коврами и картинами; и в разных местах были подняты триумфальные арки с девизами и надписями»^{71}. Летнее горячее солнце ярко освещало эти изящные украшения. Париж уже забыл Фронду. Король уже забыл некоторые из своих детских воспоминаний. К парижанам присоединились люди из провинций, чтобы отпраздновать одновременно два радостных события: королевскую свадьбу и прочный, славный мир. С восьми до полудня молодые монархи, восседающие на троне, «который им был приготовлен на окраине предместья Сент-Антуан, принимали клятву верности и изъявления покорности от всех корпораций и крупных компаний. Таким образом, прошли столичное духовенство, держа кресты и хоругви, университет (42 доктора медицины, 116 докторов богословия, 6 докторов по каноническому праву, «все одетые в мантии и пелерины, отороченные горностаевым мехом»^{279}), все шесть корпораций и другие ассоциации, затем верховные суды, парламент прошел последним как самая престижная корпорация.

Торжественный марш начался в два часа дня. «Король ехал верхом, впереди шли войска королевского дома, рядом — принцы и вельможи двора. Затем ехала королева в открытой карете, за ней следовали кареты принцесс и самых высокородных дам». С таким пышным кортежем Их Величества проехали по столице от ворот Сент-Антуан до Лувра, «и не было места, проезда, где народ не выражал бы приветственными криками радость, которую он испытывал в такой счастливый день».

После подобного триумфа, в преддверии двадцатитрехлетия короля, можно было себе задать вопрос: что будет делать король?

[27] Неточность: родившись в 1657 году, инфант Филипп умер в 1661 году. В том же, 1661 году родился будущий Карл II. — Примеч. ред.

[28] Племянник Мазарини Филипп-Жюльен Манчини (1641–1707). — Примеч. ред.