Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Следствием болезни короля было еще одно открытие, неприятное, но поучительное. Как только окружение короля посчитало, что он умирает, «тотчас же все придворные повернулись лицом к его брату, Месье»^{112}. Король не мог не замечать этого, в те минуты, когда приходил в себя между перепадами температуры и в начале своего выздоровления. Это было жестоким уроком после недавних суровых уроков Фронды!

Наконец во время болезни в Мардике раскрылась любовная связь короля и Марии Манчини, племянницы кардинала. Уже около двух лет (с декабря 1656 года) племянница Мазарини ждала того момента, когда она добьется особого расположения Его Величества и вытеснит свою сестру Олимпию. Олимпия была красива и глупа; она сошлась с королем и быстро утомила своего любовника, который дал ей в мужья в 1657 году графа де Суассона из Савойского дома. Мария, напротив, не отличалась красотой, но была умна и честолюбива. Она увлекла короля и сумела покорить его своим умом (Людовик никогда не любил дураков). Она с ним говорила об Астрее, пересказывала ему разные рыцарские романы, старалась потихоньку отвлечь короля от плотской любви, бросая вслух: «Как интересно было бы пережить вдвоем рыцарскую любовь!»

«Есть разные манеры изъясняться, — читаем в Словаре Фюретьера, — более или менее вкрадчиво-ласковые». Манера Марии Манчини начинала действовать на короля. Он видел в ней красоту дьявола — и, вероятно, честолюбие придавало ей немного красоты. Король восхищался ее греко-латинским образованием, умом, сдержанностью: из тактических соображений молодая девушка позволяла лишь самые безобидные прикосновения украдкой.

И вот Мария считает, как и весь двор, что король вот-вот умрет. Вся ее любовная «кампания» может быть проиграна. Она такая маленькая, толстенькая — над ее телосложением все потешаются, называя ее «кабатчицей»; она считает себя Золушкой в своей семье, жалким подобием графини де Суассон, своей сестры; она сделала ставку на чувства короля. Как она надеялась взять реванш, став королевой! Реванш над сестрами, над своей покойной матерью, над кардиналом, этим дядюшкой, который ее раздражает своим недоверием к ней и явно игнорирует ее достоинства. Реванш над придворными, которые не принимают ее всерьез. И вдруг такое разочарование, такое крушение всех надежд — может не осуществиться ее удивительный план, могут не сбыться ее фантастические мечты! Вот почему в течение всей болезни в Мардике Мария, по словам Мадемуазель, «обливалась горючими слезами»^{125}.

Как только король выкарабкался из этой ситуации, ему будет доложено об этих слезах. Он в этом увидит (а кто бы в его возрасте не увидел этого?) доказательство незаинтересованной и прочной привязанности. Он даже будет думать о женитьбе на ней.

Второе путешествие по Франции

Король прошел хорошую подготовку в военной школе, где учился с большим усердием. Кроме приобретения знаний по военному искусству, Людовик старался лучше узнать свое королевство. То, с чем юный монарх не смог познакомиться во времена Фронды, открылось ему после нее. Во времена волнений он объездил парижский бассейн; он даже выехал за его пределы в юго-западном направлении. Он открыл для себя к концу 1652 года, кроме Иль-де-Франса, Пикардию (1647, 1649), Верхнюю Нормандию с Руаном (1650), Шампань (1650), куда ему нужно будет приехать много раз из-за военных действий, Бургундию (1650), Пуату (1650, 1651), Гиень (1650), Берри, где еще не стихли волнения (1651), Анжу и Сомюр, интеллектуальную столицу французского протестантизма (1652), долину Луары (1652). За шесть лет — около двенадцати провинций! И мы знаем, что эти края, даже те, которые в нормальной ситуации жили бы хорошо, предстали перед взором короля в самом неприглядном виде: всюду анархия, бедность, нищета.

В период между Фрондой и смертью Мазарини (1661), то есть в течение первых восьми лет преобразований, Людовик XIV совершает политические или военные поездки, поездки, связанные с неосуществимой савойской женитьбой и с реальной женитьбой на испанской принцессе. Эти поездки позволят ему открыть для себя семь или восемь других провинций: одни из них с давних пор принадлежали королевству, присоединились к Франции лишь частично или только высказывали свое желание присоединиться. Это были Лотарингия (1653, 1656), Фландрия (1658), где он чуть было не умер, Лионне (1658), где приключение с Манчини перерастет в страсть, Сентонж (1659), в котором он навсегда запомнит и Сен-Жан-д'Анжели, и Бруаж, Верхний и Нижний Лангедок (1659) — за семь лет до начала работ по строительству канала, соединивших два моря, — Прованс (1660), Авиньон, Страну Басков (1660).

Эта поездка Людовика XIV по Франции может сравниться с путешествиями ремесленников по стране (если не по продолжительности, то по длине маршрута). Королевский кортеж, конечно, иногда встречал на своем пути этих людей труда, которые, умея работать со сноровкой и желая совершенствоваться профессионально, переходили из провинции в провинцию с палкой в руке, дорожной флягой и мешком за плечами; шли свойственной им размеренной, широкой и спокойной поступью. Этим молодым людям совершенно чужда политика, они радовались лишь тому, что окончилась гражданская война, так как все эти волнения вредно сказывались на найме и занятости.

Король путешествует на этот раз более комфортабельно: во всяком случае, он лучше одет и отдыхает в удобной постели. Его интересы шире и возвышеннее: он хочет составить себе представление о целом, наблюдая частные случаи. Это профессиональный интерес, который можно сравнить с интересом молодого плотника или ремесленника-шляпника. В удивительной памяти Людовика (которая была присуща Бурбонам) запечатлеваются исподволь, но прочно провинция за провинцией, создавая «образ Франции». Итак, у него другие заботы, в отличие от забот Марии Манчини. Они менее романтичны и зависят от обстоятельств. Молодой монарх сравнивает. Он знает, что его королевство — это страна контрастов, что север богаче, там лучше работают, его легче обложить налогами и провести мобилизацию. Он понял, что каждая провинция — это территория со своими особенностями; теперь он уже может сравнить Верхнюю и Нижнюю Пикардию, Верхний и Нижний Лангедок. Все четче с каждым днем он открывает для себя, что во Франции не существует единого дворянства, а около полудюжины дворянских сословий; что во Франции есть буржуазия, но это городское сословие тоже отличается множеством нюансов. Эти неравенства и варианты неравенства, для которых в XVII веке объединяющим было то, что называют «свободами», являются признаками высокой цивилизации, создают силу и своеобразие страны.

Этот юный монарх с живым умом и четкой памятью может, при сравнении провинций, городов, деревень, сословий (профессий), рассматриваемых со всех сторон в определенный момент, сопоставить хронологически, провести параллель между Францией периода Фронды и Францией в период восстановления. Мы, конечно, не располагаем такими сведениями, как он, а историография дает о периоде с 1653 по 1661 год весьма противоречивые сведения. Будущее снимет покров с тайн последнего правления Мазарини, но по эффективности первых месяцев личного правления Людовика XIV королевством (1661) мы догадываемся, что король не действовал во всем импровизаторски, не создавал на пустом месте. Интенданты, в частности, о которых можно говорить сегодня с пренебрежением, и это считается хорошим тоном, военные комиссары, сборщики тальи и некоторые другие комиссары или офицеры начали поднимать из руин, восстанавливать королевскую администрацию. Слишком известная фраза из «Мемуаров Людовика XIV за 1661 год» — «Беспорядок царил повсюду» — это явное преувеличение с точки зрения политической и педагогической. Эта фраза могла ввести в заблуждение наследника, для которого она и была написана. Но не Кольбера и не короля.

Пройдут пятьдесят четыре года со дня смерти Мазарини и до смерти его крестника; только эта часть правления и интересовала историографов. Но они вынесли ошибочные суждения. Наши предки приписывали победу при Рокруа если не военным талантам монарха, которому было 4 года, то, по крайней мере, его счастливой звезде и славе. Авторы XX века, знакомя нас с Людовиком XIV, которому было уже двадцать два с половиной года в 1661 году, пренебрегают периодом, когда король формировался. Когда они пишут о его знании королевства, то забывают, что сын Анны Австрийской посетил или объехал до того момента, когда стал править самостоятельно, двадцать провинций королевства. Замалчивание этих фактов может иметь досадные последствия: самое распространенное из них заключается в том, что создалось мнение, будто Людовик XIV безвыездно жил в своем дворце и совсем не знал жизни своих подданных.

Ибо, если Людовик действительно посетил всего лишь пять провинций, и из них четыре вновь приобретенных — Бретань (1661), Артуа (1662), Франш-Конте (1668), Эно (1677), Эльзас (1681), — то ранее он уже был знаком с двадцатью. Мазарини привил своему крестнику иммунитет против самого большого порока, которым страдают многие политики, — абстрактных знаний.

Несколько конкретных уроков

Людовик XIV понял мысль кардинала. Париж и провинции, большие и малые, все в королевстве так устали от волнений, что надо было этим воспользоваться. Усиление монархии во времена Ришелье шло трудно, а теперь этим можно заняться вновь и ускорить этот процесс.

Конечно, Мазарини очень старательно занимается делами войны и мира. Поэтому он не может посвятить себя полностью — не рискуя допустить ошибку — тщательному изучению внутренних проблем. Мазарини имеет несколько козырей, и один из них — король. Ничто не могло лучше способствовать восстановлению морального и политического единства, как коронация в Реймсе в июне 1654 года, где никто не мог заменить короля. Ничто не могло лучше привести к повиновению жителей взбунтовавшихся провинций, как присутствие самого короля в этих провинциях. Ничто и никто, даже интенданты. Именно поездки короля по Франции привели к умиротворению в государстве; и это было самой большой заслугой монарха.

С 1653 года Мазарини, от имени короля, отправлял в провинцию missi dominici (королевских посланников). Он не хотел пугать прежних фрондеров, поэтому сначала речь шла не об интендантах на постоянный пост, а о докладчиках в государственном совете, посланных для «объезда» страны. Их главная роль заключалась в том, чтобы добиться осуществления двух целей: установить без промедления порядок и так же быстро заставить платить налоги. Надо признать, что этот новый способ взимания налогов, эмпирический и эффективный, был большой удачей. Все было сделано так, чтобы избежать отказов и уклонений от уплаты. Сначала в течение первых двух лет посчитали достаточным просто снабжать этих сборщиков налогов простыми королевскими письмами с печатью (таким образом, кажется, соблюдалась королевская декларация от июля 1648 года). И лишь в 1655 году их полномочия стали подтверждаться большой печатью. Иногда посылали одного интенданта на две провинции. Во Французскую Наварру и Бретань^{179} не посылали никого.

Возобновление должности интендантов, к которым особую ненависть испытывали французские казначеи, парламенты и податные суды королевства, теоретически могло бы воссоздать во Франции сложную ситуацию 1648 года. Но королевские оффисье, и особенно должностные лица парижского парламента, их обычные глашатаи, достаточно трезво оценивали ситуацию и понимали, что в случае Фронды буржуазия и народ оставили бы их на произвол судьбы. Весной 1655 года был найден компромисс, который дискредитировали, называя государственным переворотом! В начале года, так как кассы казны были плохо заполнены, суперинтендант финансов Фуке сделал то, что предпринял бы всякий министр финансов в подобном случае. Он склонил кардинала воспользоваться «чрезвычайными» ресурсами, прибегнуть к крайним средствам. Король согласился подписать семнадцать «налоговых указов». Он также согласился представить их в парламент во время королевского заседания (с 1643 года король приобрел богатый опыт). Это торжественное заседание произошло 20 марта при обычной церемонии. Людовик предоставил слово канцлеру Франции, как и полагалось по всем правилам. Сегье говорил об испанском упорстве, что являлось причиной продолжения войны, настаивал на необходимости навязывать выгодный мир и, конечно, сказал, сколько все это стоит. В конце своей речи он выразил надежду, «что парламент еще раз докажет, что он с любовью служит королю и государству, и подданным подаст пример совершенного послушания и верности»^{149}. Королевский адвокат Биньон выступил с речью — говорил о нищете народа, затем, хоть и без энтузиазма, обратился к присутствующим представителям административной, судебной и политической власти с просьбой зарегистрировать указы, что и было сделано в тот же день при поддержке большинства. Но на следующий день молодые советники парламента потребовали созыва новой ассамблеи, так как присутствие на ней короля упраздняло «свободу высказываний» (таков был образ мышления и стиль выражения мыслей до 1648 года). В начале апреля, так как протест стал поддерживаться все возрастающим количеством парламентариев, а парламент поставил в затруднительное положение из-за налоговых эдиктов канцлера Сегье и хранителя печатей Моле, Мазарини испугался новой Фронды. Он договорился с Людовиком XIV проучить парламентариев и дать им почувствовать, что королевская власть полностью восстановлена. Так и открылось слишком хорошо известное заседание 13 апреля. Если на нем на представителей судейской администрации нападали и оскорбляли, то они должны были упрекать только самих себя.

«Известен вымысел об этом дне: король узнает в Венсенне, что парламент собирается обсуждать эдикты, которые были зарегистрированы в его присутствии, он быстро приезжает во дворец в охотничьем костюме с хлыстом в руке, бранит, угрожает и, так как первый президент Помпонн де Бельевр напоминает об интересах государства, говорит в ответ: «Государство — это я!»^{216} Но ни такой мизансцены, ни такой язык невозможно себе представить в тот век цивилизованности и утонченности нравов. В последующих главах этой книги будет доказано, что Людовик XIV никогда не мог бы воскликнуть: «Государство — это я!»; он не смог бы это сделать по той простой причине, что никогда так не думал, даже будучи в зените своего могущества и славы. Он будет считать себя слугой государства, отдаст ему всего себя, возможно, он будет думать, что является основной опорой государства. Но ни в коей мере он не будет считать, что воплощает государство. Ему достаточно воплощать королевскую власть, а это не призвание и далеко не легкий труд.

Но надо вернуться еще раз к делу 13 апреля и к поведению короля в этот день. «Новшеством в этом визите было то, что король предстал в обычной одежде и запретил обсуждения, не соблюдая принятые формальности. Поэтому парламент послал в Венсенн депутацию выразить свое неудовольствие тем, что Его Величество поступил странным образом и далеко не таким, как поступали его предшественники. Депутация была очень хорошо принята, даже парламент продолжал рассматривать эдикты, и Мазарини, пригрозив парламенту «последней грозой», уступил в нескольких пунктах»^{216}. В течение последующих дней золото вознаграждений посыпалось во дворец Сите. Только один Помпонн де Бельевр получил огромную сумму: 300 000 ливров. Президент Лекуанье довольствовался двумя тысячами экю, представленными как уплата в счет долга^{216}. Эти вознаграждения за покорность должны были очень забавлять Фуке. Как суперинтендант, он начал всю эту шумиху; как королевский прокурор в парламенте, он делает все, чтобы всех успокоить; как мыслящий человек, он ведет разговор с Пеллиссоном и его сторонниками относительно того, чтобы «приобщить» тех, кто носит длиннополые мантии, к этим «необычным делам», без чего не было бы такого необычного денежного вливания.

Повод для этой маленькой бури, так счастливо закончившейся (если бы не ранящий и глупый вымысел), не был чистоплотным: мы увидим, как Фуке и Мазарини себя вознаграждали, один и другой, почти при каждом налоге. Людовик XIV не очень хорошо разбирается в финансах; а кардинал не может безнаказанно для себя приобщать короля к этому. Во всяком случае, здесь из полбеды получилось добро. Парламент, поставленный на свое место — почетное и еще достаточно важное место, — не сможет никогда серьезно стеснять великого короля в его действиях внутри государства.

Напротив, в эти годы, когда Мазарини и Людовик, кажется, «управляют совместно королевством», в тело нации вонзаются две занозы: янсенистская и протестантская, которые дадут «нарыв» в годы самостоятельного правления короля. Мы возвратимся к этой доктрине августинцев и ее способности завоевывать симпатию, к доктрине, которая целый век будет будоражить умы. Речь идет о христианском учении о предопределении: монастырь Пор-Рояль — место, куда стекаются все, разделяющие эту доктрину, пропагандистом этой доктрины является аббат Сен-Сиран, а богословом и ученым, выступающим с дискуссиями, — Антуан Арно. Теперь среди наидостойнейших людей — приверженцев Пор-Рояля — есть глашатай, способный навеки прославить их дело: Блез Паскаль, первое «Письмо Провинциалу» которого было опубликовано 23 января 1656 года, а восемнадцатое — 24 марта 1657 года. Школа августинцев сыграла свою роль в интеллектуальном и духовном развитии французского контрреформизма. Ей не простили того, что она слишком быстро заняла главенствующее место.

Ришелье считал, что раскрыл в их лице реальную или потенциальную политическую оппозицию. Сен-Сирана он заключил в Бастилию, не понимая, что всякую религию укрепляют проповедники и мученики. От Ришелье Мазарини унаследовал много антиавгустинских предрассудков. Для второго кардинала Ришелье оставался образцом для подражания. Мы видели, как юного короля настраивали против этой религиозной опасности, против опасности для веры и порядка.

Вспомним, что под именем «янсенизм» были заклеймены папой Иннокентием X 31 мая 1653 года пять положений из «Августина» («Августин» — посмертное произведение Янсения, епископа Ипрского, опубликованное в 1640 году). «Янсенисты» не были теперь «Господами» или «Отшельниками» из Пор-Рояля, а работали учителями «маленьких школ», где прекрасно преподавали, были страстными сторонниками благодати, ниспосланной Богом; теперь их называли еретиками как в Риме, так и в Сорбонне. Мазарини, казалось, в противоположность иезуитам, которые воодушевляли борьбу против Пор-Рояля, «склонялся, в силу естественного характера, к терпимости»^{70}. Представляется также, что он видел в этом явлении, которое называется «янсенизмом», отражение Фронды. Связи августинцев с Гонди раздражали Мазарини больше всего; и кардиналу не надо было прибегать к чрезмерному красноречию, чтобы получить полное одобрение короля.

Так как старый архиепископ Парижа умер 21 марта 1654 года, Мазарини решил в целях предосторожности перевести в Нант кардинала де Реца, племянника и наследника покойного прелата, который все еще со времен Фронды находился под стражей. Но де Рец сбежал 8 августа. Так как ему не удалось добиться никакого ответа от Людовика XIV на свои послания, новый архиепископ Парижа нашел убежище в Риме под покровительством папы Иннокентия X, а затем Александра VII. Король и Мазарини не желали признавать архиепископскую власть бунтаря. Они его преследовали по-разному в Риме; поссорили его с папой Александром VII. С 1656 года де Рец был приговорен к вечному скитанию без всякой уверенности, что останется на свободе: в 1657 году шпионы Мазарини пытались похитить его в Кельне. В апреле де Рец попросил Людовика XIV помиловать его, но ничего не добился, так как не захотел выполнить требование короля: подать в отставку. Итак, парижская кафедра оставалась свободной с 1654 по 1662 год. Король простил де Реца только в 1662 году, когда Мазарини уже не было в живых.

В отношении протестантов молодой король меньше следовал советам Мазарини, хитросплетения мыслей и поступков которого были сложнее. Он придерживался явно враждебных предрассудков отца Полена и отца Аннй. Враждебное отношение к протестантам у Людовика XIV, как и в случае с Пор-Роялем, вызывается религиозным чувством, и таково его самое первое отношение к ним, пусть даже потом и прибавляются к этому отношению соображения психологического и политического характера. Вспомним, что в 1654 году в Реймсе, после коронации, прелат юга Франции предостерегал короля против протестантов. Этот инцидент навсегда остался в памяти короля. Воспоминание об этом у Людовика XIV было живо, вероятно, еще в декабре 1659 года во время его пребывания в Тулузе.

По обычаю, депутаты протестантского синода в Лудене — последний в этом роде во Франции в XVII веке — попросили у короля аудиенцию. Пастор Даниель Эсташ, которому поручили обратиться с речью к Его Величеству, сначала потребовал уточнений по поводу церемониала свидания. Ему сказали, что он должен говорить с монархом, стоя на коленях. Пастор попросил разрешения сказать речь стоя, давая «понять, что скорее откажется от чести отвесить поклон Его Величеству, чем терпеть такой позор». Ему в этом отказывают. Взяв себя в руки, делегат от протестантов все-таки произносит свою речь на коленях. Людовик XIV, которого информировали о том, что сначала Эсташ колебался, отнесся с уважением к поведению пастора, слушал вежливо. Но затем он подавит депутатов своим величием, сказав в ответ лишь несколько слов: «Я вам буду служить, я вас поддержу в своих указах, и вы будете иметь денежную поддержку». Речь идет о субсидии в 16 000 ливров, которая была равна субсидии прежнего синода. 19 декабря депутаты уехали в Луден, «удовлетворенные приемом, который им был оказан»^{147}. Они очень ошибались. Если бы они были более осведомлены, если бы им могла подсказать интуиция, они, может быть, увидели бы в этой холодности короля, на какие нравственные муки будут обречены бедные протестанты всех церквей Франции.

Пора женить короля

Различные отступления, которые мы сделали, отвлекли нас от фигуры самого Людовика XIV, нарушили хронологический порядок нашего повествования. Итак, мы покинули монарха во время его путешествия по Фландрии, когда он выздоровел после тяжелой болезни. Пусть читатель простит нас, и мы вновь вернемся к королю. Людовик находится 31 июля 1658 года в Компьене, во второй половине августа — в Париже, в Фонтенбло проводит сентябрь и в октябре — снова в Лувре. (Именно здесь, в Лувре, 24-го впервые труппа Мольера будет играть перед Его Величеством и будет давать «Никомеда» Пьера Корнеля 5 сентября королю уже исполнилось 20 лет. В это время в Париже было модно писать «восхваления в прозе». Дочь Гастона Орлеанского участвует в этих состязаниях и отличается своим талантом. Выносим на ваш суд одно из таких восхвалений.

Будучи влюбленной в своего двоюродного брата, старшая дочь дяди короля, Мадемуазель, пожелала 7 октября написать портрет Людовика XIV. Принцесса, как, впрочем, все ее современники, смешивает достоинство и телосложение; она, так же как и они, ищет гармонию между физическими чертами монарха и его моральными качествами. «Рост этого монарха, — пишет она, — настолько превышает рост других, как его происхождение и внешность. Видно, что он знатен, что у него гордое, благородное, смелое и приятное лицо с очень мягким и величественным выражением. У него замечательные, красивого цвета волосы, и они удивительно красиво завиваются. У него красивые ноги, красивое телосложение, прекрасная осанка; наконец, если все свести воедино, то это самый красивый мужчина в королевстве»^{75}.