Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пролог

Господину де Вольтеру, который сам был великим человеком, нетрудно было увидеть в Людовике XIV великого короля. «Надо признать, — пишет он, — что у Людовика всегда была возвышенная душа, которая его подвигала на великие дела^{112}.[2] Вот как превозносится этот человек, тогда как сегодня говорят о равенстве, а думают лишь о том, чтобы привести всех к механическому сходству. Не нужны больше «различия между людьми»!

Кто только не воюет сейчас против Людовика XIV — многочисленные авторы научных трудов и художественных произведений, педагоги, простой люд и салонная публика! Все они, посмертные неожиданные союзники Мальборо и Вильгельма Оранского, не знают или не хотят знать, что самые последние и самые серьезные работы по историографии восстанавливают доброе имя короля — предмета их особой ненависти. Благодаря изучению государственных учреждений и общественного климата той поры, демографии и эстетики, литературы и социологии, удалось накопить много документального материала, содержащего положительную оценку правления короля. Чтобы его оправдать, убедительных фактов оказалось больше чем достаточно. Но как трудно расстаться со старыми ярлыками! Напрасно Вольтер, непосредственный свидетель, составитель всеобщей истории, вложил всю силу своего ума в известный труд «Век Людовика XIV»^{112}. Этот шедевр больше не читают, отмахиваются от него, утверждая, что книга была написана лишь для того, чтобы вызвать раздражение у Людовика XV и принизить его. И напрасно ученые статьи, диссертации, защищенные в Сорбонне, и сотни других новых работ подтверждают, каждая по-своему, как современно и научно написанное Вольтером. Многие поколения французов находятся в плену всяких высказываний-клише из школьных учебных пособий и популярных романов. Чего только там нет! Говорят, что Фуке никогда никому не причинял зла; что Железная Маска — символ жестокого произвола режима; что Людовик XIV утверждал: «Государство — это я!» — и воевал исключительно ради удовольствия; что двор постоянно устраивал пиршества, а в это время крестьяне ели одни коренья…

И в конечном счете, что особенно достойно сожаления, королю вменяется в вину буквально все — даже яды, черные мессы, колдовство. Его обвиняют во всех случившихся при нем природных бедствиях. Хотя нет никаких свидетельств, что Король-Солнце просил Господа ниспослать Франции суровые зимы (в 1693, 1694, 1709 и 1710 годах). И тем не менее часто мы слышим: «Людовик XIV? А! Жестокая зима в 1709 году». Некоторые обвинения связывают воедино монарха и небольшую группу людей, своего рода злых гениев, оказавших на него дурное влияние. Да, король напрасно привлек их ко двору, ему не стоило прислушиваться к весьма сомнительным советам Кольбера, высказывавшегося за арест Фуке; Лувуа, призывавшего воевать с Голландией и разгромить Пфальц; отца де Лашеза и маркизы де Ментенон, ратовавших за отмену Нантского эдикта; отца Летелье, на совести которого разрушение Пор-Рояля и принятие папской буллы Unigenitus. Считается, что король отягчал свою вину всякий раз, когда созывал совет для обсуждения того или иного вопроса.

Впрочем, на Людовика смотрят как на воплощение зла и охотно упрекают в вещах противоречивых: в начале царствования — он слишком любит театр; в конце царствования — любит его недостаточно; вначале — король отчаянно обманывает королеву Марию-Терезию; в конце — слишком верен мадам де Ментенон, своей второй супруге. В первые годы его правления — при дворе царит та фривольность, которую изобличает «Любовная история галлов»^{19}, этот причудливый Сатирикон; позже двор Версаля — это мир, где скучно. Людовика XIV упрекают либо в том, что он много позволяет своим «визирям», либо в том, что он низвел министров до положения простых служащих.

Самые большие враги протестантизма ставят ему в вину отмену Нантского эдикта (необъяснимую в отрыве от исторического контекста); самые рьяные антипаписты не считают приемлемым столь длительный спор с Римом. Самые пылкие обличители Вандейского и Шуанского восстаний — те, кто не мог допустить волнений внутри страны в самый разгар войны с иностранным государством, — осуждают подавление мятежа камизаров. Даже фламандцы, эльзасцы, жители долины реки Ибай, Руссильона, Франш-Конте и Эно — я имею в виду тех из них, кто счастлив и даже горд, что стал французом, — иногда говорят, что Людовик XIV не должен был бы вести столько завоевательных войн. Есть страсбуржцы — патриоты, проклинающие политику объединения.

Если столько людей (а они не все были невеждами, лишенными здравого смысла) испытывают враждебность и предубеждение к монарху, то лишь потому, что заражены страстями прежних времен, многовековым ожесточением. Даже образованная публика пребывает под влиянием злостной выдумки, первые авторы которой (люди великие и не очень), конечно, не принадлежали к одной среде. Старинный сборник таких легенд, не представлявший большого литературного интереса, но довольно сильно воздействовавший долгое время на умы французов, был составлен главным образом в Голландии гугенотами-беженцами, прямыми и косвенными сообщниками Вильгельма Оранского. В самой Франции многочисленные выпады, ложные свидетельские показания, обрушенные на короля и его царствование, исходят от аббата Сен-Пьера, Робера Шаля^{22} и Пфальцской принцессы Елизаветы Шарлотты. Первого никто больше не читает; в книгах двух других авторов — описания достоверных фактов сочетаются с изложениями невероятных измышлений. Но самый большой урон репутации короля нанесли лучшие писатели той поры: Фенелон, кстати, баловень двора; Сен-Симон, которого озлобило продвижение более способных военных. Фенелон больше не оказывает влияния на наших современников: может быть, он подмешал слишком много сахара и святой воды к своей серной кислоте. А герцога де Сен-Симона никогда так много не читали, как сегодня.

Одни рассматривают «Мемуары» герцога как историческое свидетельство, достойное историка и честного человека. Другие знают, что если эти тексты появились лишь в XIX веке, то это означает, что их автор боялся (и с полным основанием) возмущения тех, кто пережил правление короля, их сыновей и внуков. Но они с любезной улыбкой приводят вам ultima ratio: «Он же так хорошо пишет!» Что ответить? Тацит тоже хорошо писал, и даже Светоний со своим злым языком. Тальман де Рео, Бюсси-Рабютен тоже хорошо владеют пером; никто, однако, не считает их надежными свидетелями. Поэтому надо предпочесть, не колеблясь, «Век Людовика XIV» (1739–1751)^{112} «Мемуарам» СенСимона^{94}.

Неудивительно, что Вольтер, друг просвещенных деспотов, восхищался Людовиком XIV, который является родоначальником просвещенного деспотизма. Неудивительно также, что злостный пасквиль на короля опять появляется, вновь обрастая выдумками, в век романтизма. В XIX веке одно за другим публикуются полные собрание сочинений Сен-Симона, «История Франции» Мишле, учебники Эрнеста Лависса. Тот же Жюль Мишле, написавший поэтично и с большой любовью историю средних веков и умело воссоздавший эпоху, разгромил на своих страницах старорежимную монархию. «XVI и XVII векам, — пишет он (1869), — я устроил ужасный праздник. Рабле и Вольтер смеялись в своих могилах. Околевшие божества, истлевшие короли предстали без покрывала. Пошлая история условностей, эта стыдливая недотрога, наконец исчезла. Безжалостному анализу было подвергнуто правление покойников от Медичи до Людовика XIV». Предвзятое мнение довлеет над знаменитым историком: преследования еретиков королевскими драгунами, которых размещали на постой в домах этих несчастных, насильственное обращение в католичество, изгнание гугенотов, галеры, несчастья, вызванные войной, голодовки — все это, кажется, радует его, он почти счастлив, что страна терпела военные неудачи. А через 40 лет другой историк, Эрнест Лависс, с большим научным подходом, хотя и не всегда последовательно, излагает исторические факты, все время перемещаясь из кресла судьи в кресло обвинителя, словно изображает суд истории. Разумеется, он шире смотрит на вещи, чем Мишле. В «Иллюстрированной истории Франции», предназначенной для взрослых, Лависс сдержанно пишет о Людовике XIV. Но в учебных пособиях для начальной школы он позволяет себе писать об этом же короле как о легкомысленном и жестоком деспоте^{162}.

На нас всех в большей или меньшей степени оказал влияние сей сборник небылиц, переполненный язвительной критикой. В связи с этим автор настоящей книги уверен — его пролог вызовет шквал обвинений в излишней полемичности, чрезмерной критике, агрессивности, тогда как цель его проста и заключается в том, чтобы сказать: «Довольно сводить счеты», или крикнуть как офицер в бою: «Не стрелять!» Кстати, теперь надо открыть досье Людовика XIV и обязательно найти для него страстного адвоката, и не потому что Сен-Симон, Мишле или Лависс играли роль прокурора. В самом начале, когда только подбирались документы для этой работы, мы мало симпатизировали этому королю. Он нам казался холодным, бесчувственным, не допускавшим никого к себе близко, находящимся в абсолютном плену государственных интересов. Но в процессе работы с годами облик короля менялся, становился колоритнее. Мы увидели: здесь монарх не тождествен самодержцу, что Король-Солнце не считал себя Аполлоном, что самый могущественный государь, самый знаменитый король в христианском мире тех времен был личностью гуманной и, пожалуй, глубокочеловечным, если судить по словам и делам его, по манере карать и миловать, а не по сентиментальным слабостям.

Из этого не следует, что это царствование было безоблачным, а король без недостатков. Антипротестантская политика, отчасти объяснимая в начале его царствования, остается неоправданной — в конце. Преследования августинцев, знаменитых янсенистов имели моральные последствия более серьезные, чем материальное разрушение аббатства Пор-Рояль. Канал реки Эр, разоренный Пфальц нисколько не способствовали славе короля. В книге не избежать этих тем. Но автор считает нужным сказать, что светлое начало преобладает над темным в течение всех 72 лет царствования (1643–1715) Людовика XIV, из которых 54 года приходятся на его личное правление (1661–1715), Чтобы удостовериться в этом, надо лишь прочесть последние труды Хэттона^{197}, Корвизье^{165} и Жана Мейера, статьи Мунье^{249}, Фростена[3], Таймита[4]. Стоит лишь обратиться к источникам, достойным доверия. Те, которые написаны блестяще — мы уже знаем это, — необязательно являются наиболее достоверными. Среди свидетелей этого правления, заслуживающих внимания, имена Данжо^{26}, Сурша^{97}, мадам де Лафайетт^{49}, маркизы де Севинье^{96}, иногда аббата де Шуази^{24}, человека любознательного и язвительного, и часто Жана Расина^{90}. Надо еще все рассматривать с разных точек зрения. Простое хронологическое сопоставление позволяет, например, объяснить борьбой с голодом изменение морской тактики (1693)[5] короля. Одно лишь напоминание о религиозном воспитании молодого короля показывает, что его антипротестантизм и антиянсенизм, рано укоренившиеся в набожной натуре, идут от детского катехизиса:[6] здесь политические темы и аргументы, даже самые яркие, будут всегда на втором плане.

Что касается французского XVII века, то здесь, видимо, уже нельзя надеяться на открытие множества новых документов. Однако остается еще многое открыть в прямом смысле этого слова, то есть снять завесу. Пренебречь простыми вещами, предположить, что знаешь некоторые факты, а потом, не использовав, забыть их — вот в чем ошибка человеческого разума. Вот почему, желая приподнять завесу над сокрытыми фактами, автор хотел напомнить о фактах известных. Историк не должен только возносить хвалу чему-то или только порицать что-то. Если же историк не может удержаться от решительной оценки, то все-таки он не должен себя считать Миносом, Эаком или Радамантом. Такое правление (хотя бы даже с точки зрения длительности), как правление Людовика Великого, в силу ряда вещей неотделимо от биографии монарха. Количество провинций, увеличивших территорию Франции, представляет больший интерес, как нам кажется, чем количество любовниц короля. Если в течение трехсот лет к имени Людовика XIV присоединяют часть видимого баланса, то есть пассив, то законно было бы, чтобы сбалансировать счета, записать также актив. Надо быть честным. Поскольку королю, а не Лувуа ставят в вину сожжение Пфальца — и это справедливо, ибо абсолютный монарх отвечает абсолютно за все — и если королю больше, чем Кольберу, вменяют в вину преследование министра финансов Фуке, то не следует в то же время ставить в заслугу лишь одному Кольберу покровительство искусствам и литературе, недооценивая вклад в это Людовика XIV; или приписать Лево, Ленотру и Мансару славу создания Версаля в ущерб коронованному автору.

Абсолютная власть чаще, чем всякая другая, имеет свой круг обязанностей, поэтому отказывать ей во всякой положительной роли было бы в некоторой степени парадоксально.

Глава I.

КОРОНАЦИЯ ЛЮДОВИКА БОГОДАННОГО

Бывают торжества, которые запечатлеваются в душах людей на века: крещение Хлодвига, коронация Карла VII, может быть, даже коронация Генриха IV. Некоронованный Генрих Наваррский не покорил бы так легко великое королевство и столько сердец. Другие же церемонии, напротив, вытесняются из памяти людей. Кто говорит сейчас о коронации Людовика Великого? Кто вспоминает об этой дате? А тем не менее в Реймсе 7 июня 1654 года, через полгода после окончания Фронды, был скреплен печатью ко всеобщей славе и радости и к выгоде того, кто еще не Аполлон и не Король-Солнце, тройственный контракт-кутюма, который у нас соединяет монарха с Богом, с народом и знатью.

В такой необычный день самый простой очевидец, глядя на короля и слыша его слова, осознает религиозный характер французской монархии. Король-отрок весь в набожном экстазе прочитывает в каждом символе «восьмого таинства» священные истоки, составные части и ограничения своей власти.

Беспокойная ночь накануне

В среду, 3 июня 1654 года, Реймс переживает большое волнение. В его стенах находится пятнадцатилетний король Людовик Богоданный. Он получил ключи от города в присутствии именитых горожан, двух тысяч всадников и семи тысяч солдат. Он доехал в карете до собора Богоматери, где уже находятся епископ Суассона, предстоятель провинции (кресло архиепископа на данный момент было вакантным), а также Их Преосвященства из Нуайона и Бовэ в епископском облачении и каноники в золототканых одеждах. Епископ Суассона приветствует Его Величество. Он говорит с ним о Хлодвиге и о святом Ремигии. Он заявляет, что все вельможи и простолюдины, князья Церкви и знатные люди королевства преклонят колени, изъявят королю свою покорность и выскажут ему свое уважение: «Вам, государь, который является помазанником Господа, сыном Всевышнего, пастырем народов, правой рукой Церкви, первым из всех королей Земли и который избран и дан Господом, чтобы нести скипетр Франции, расширять ее славу, способствовать распространению благоухания ее лилий, чья слава превосходит славу Соломона от одного полюса и до другого, и от востока до запада (именно так — sic), делая из Франции Вселенную и из Вселенной Францию»^{55}.

Во время большого молебна, когда играл орган и оркестр, а издалека слышался другой «концерт» — стрельба из пушек и мушкетов, — Людовик имел возможность поразмышлять над смыслом миропомазания. Прелат только что назвал его помазанником Божьим, ибо всякая власть от Бога. И католики и протестанты в этом убеждены. Никто не оспаривает в таком случае утверждение святого Павла: «Несть власти не от Бога»[7]. Но король Франции не только наделен божественным правом. Он помазанник Божий и Мессия, как прежде царь Давид, ибо духовенство, законники и народ считают, что судьба французской монархии предопределена свыше. Только у нас монарха называют старшим сыном Церкви — имея в виду дату и обстоятельства крещения Хлодвига — и наихристианнейшим королем. Итак, когда Его Преосвященство Симон Легра произносит эту льстивую литанию: сын Всевышнего, пастырь народов, правая рука Церкви, первый из королей Земли, тот, который способствует распространению славы Франции с севера на юг и «с востока на запад, делая из Франции Вселенную и из Вселенной Францию», он лишь предвосхищает тезисы Боссюэ. Церковь не стала дожидаться Орла из Mo (прозвище Боссюэ. — Примеч. перев.), чтобы соединить божественное право и абсолютную монархию, божественное полномочие и исключительную верховную власть.

Когда все молитвы и речи были окончены, молодой монарх прибывает в архиепископский дворец в полном облачении коронованной особы. На следующий день в сопровождении королевыматери Анны Австрийской, своего брата герцога Анжуйского, кардинала Мазарини и двора он с благоговением следует через весь город за нескончаемой процессией, которую с обеих сторон улицы ограждают люди и откуда все время раздаются возгласы приветствий и благословения. Пятого июня Их Величества осматривают могилу святого Ремигия; затем на совете Людовик согласовывает последние детали по церемониалу миропомазания. В субботу, шестого, монарх слушает мессу в Сен-Никезе, присутствует на вечерней службе в соборе. Собор после отъезда короля переходит во власть капитанов гвардии. Они охраняют королевские украшения, привезенные из Сен-Дени: камзол, сандалии, сапожки, шпоры, шпагу, тунику, далматику, парадную мантию, а также скипетр — символ абсолютной власти, руку правосудия — знак божественного права на власть и «диадему чести, славы и величия»^{55}.

«Восьмое таинство»

В воскресенье, 7 июня, едва лишь занялась заря, прелаты и каноники всходят на хоры в соборе. Огромный храм обтянут гобеленами с вытканными на них коронами, каменные плиты пола покрыты турецким ковром. В алтаре стоят раки святого Ремигия и Людовика Святого. Для короля на хорах стоят скамеечка для молитвы и кресло, в верхней части амвона поставлен трон. В половине шестого епископ Суассона посылает епископов-графов Шалона и Бове за Его Величеством. На челе короля полнейшая сосредоточенность, он окружен сановниками короны и двора, его сопровождает эскорт из сотни швейцарцев. Впереди короля идут музыканты, одетые в белые одежды, и дворяне, склоняясь в почтительном поклоне, сопровождают короля до самых хоров. После молитвы «Да приидет Бог» (Veni Creator) прелаты и каноники подходят к порталу за святой чашей, за «этим драгоценным сокровищем, ниспосланным с небес великому святому Ремигию для помазания Хлодвига», привезенной настоятелем собора СенДени.

Как только священное масло было поставлено на алтарь, священник просит монарха дать клятву, произносимую при коронации. В обещании, составленном по канону, Людовик, как и его предшественники, обязуется сохранить за священнослужителями их свободы и иммунитеты. А затем переходит к торжественной королевской клятве. Король ее произносит громко, положив руку на Евангелие. Он клянется перед Богом даровать своим народам мир, справедливость и милосердие[8], другими словами, привести французские законы в соответствие с заповедями Господа Бога и естественным правом.

Начиная с XIII века клятва королевства заканчивается предельно четким текстом: Item de terra mea ас juridictione mihi subdita universos haereticos ab Ecclesia denotatos pro viribus bona fide exterminare studebo^{21}. Этот текст, который сначала был направлен против катарской ереси, обрел вновь свою актуальность в связи с Реформацией: «Еще я обязуюсь добросовестно и в меру моих сил искоренять на всех юридически подвластных мне землях все ереси, на которые мне укажет Церковь».

Молодой король достаточно знает латынь, чтобы уловить смысл этого обязательства, которое, впрочем, в свое время ни Генрих IV, ни Людовик XIII не сдержали. В тексте, данном на латинском языке, конкретный смысл обычно понимается абстрактно: клятва, даваемая при коронации, не обязывает монарха «истреблять еретиков», как может это показаться при дословном понимании текста, а «искоренять ересь». Отмена Нантского эдикта (1598 г.) в пользу эдикта Фонтенбло (1685 г.) станет осуществлением — запоздалым, несвоевременным, но неукоснительным и логичным — королевского обещания, которым связал себя «старший сын Церкви». И чтобы закрепить свое последнее обещание, король целует Евангелие.

Старинные ритуальные церемонии, которые следуют за этим, завершаются молитвами. По очереди граф де Вивонн, первый дворянин, снимает с короля его серебряное платье, герцог де Жуайез, великий камергер, надевает ему бархатные сапожки, а Месье герцог Анжуйский — золотые шпоры, затем священник, совершающий обряд, благословляет королевскую шпагу, которая считается принадлежавшей Карлу Великому. Епископ Суассона берет святой елей и семь раз совершает помазание, а в этот момент клир произносит: «Пусть король обуздает горделивых, пусть станет примером для богатых и сильных, добрым по отношению к униженным и милостивым к бедным, пусть будет справедливым по отношению ко всем своим подданным и пусть трудится во благо мира между народами»^{149}. Ибо божественное право предполагает взамен и длинный перечень обязанностей. А в этот момент великий камергер надевает на Его Величество тунику и далматику и набрасывает на его плечи манто фиолетового цвета, усыпанное королевскими лилиями, и теперь руки короля вновь освящаются святым елеем.

Прелат ему передает кольцо, скипетр, руку правосудия и корону Карла Великого. Затем король, предшествуемый пэрами королевства, поднимается по лестнице на амвон. Он восседает на троне и при всем народе выслушивает каждого пэра, приносящего клятву верности. Затем епископ Суассона громко произносит: «Да здравствует король на вечные времена!» («Vivat rex in aetemum!»). Двери тотчас открываются. Толпа, находящаяся снаружи и изнутри кричит: «Да здравствует король!» Невероятный гвалт усиливается, крещендо, слышатся разные выкрики, военная музыка, гром пушек и выстрелы из аркебузов гражданской милиции и французских гвардейцев.

После этого милого дивертисмента служат молебен, а затем совершается торжественная месса. По окончании мессы король встает с трона, читает молитву «Каюсь» («Confiteor»), получает отпущение грехов, причащается хлебом и вином. Когда Его Величество оканчивает молитву «Благодарение Господа», священник, совершающий богослужение, освобождает Людовика от короны Карла Великого, возлагает ему на голову более легкую корону и сопровождает его до банкетного зала, а со всех сторон несутся восторженные и радостные крики народа: «Да здравствует король!»^{55}

На следующий день король опять едет через весь город, чтобы послушать мессу в церкви Сен-Реми; и тут все были поражены его набожностью. После церемонии епископ Монтобана Пьер де Бертье не побоялся заговорить с монархом о протестантах юга Франции. Он просит его действовать энергично по отношению к тем, кто исповедует так называемую реформированную религию^{149}. Присутствующие этим немного смущены. Но король, который накануне размышлял над клятвенным обещанием, произнесенным во время таинства помазания, понимает, что речь епископа Монтобана не так уж несвоевременна, как могло показаться. Последующие события покажут, что все, что происходило во время путешествия в Реймс, останется в памяти Людовика XIV.

Его пребывание в Реймсе будет отмечено тремя акциями. В понедельник, во второй половине дня, король получает ленту и мантию знаменитого рыцарского ордена Святого Духа, коадъютором которого он является и из которого он сумеет создать аппарат управления. Во вторник в парке Сен-Реми он прикасается руками к тысячам больных золотухой[9]. Король-чудотворец (а таких королей-чудотворцев было очень много) обращается к каждому со словами, которые принято говорить: «Король к тебе прикасается, Господь исцеляет» — в этот момент несчастные люди получали серебряную монету. Эта изнуряющая церемония, которую Людовик XIV будет повторять несколько раз в году, вызывает у присутствующих восхищение: сколько же юный король вкладывает в это любезности и внимания, «и, хотя было большое количество больных и было очень жарко, король передохнул только дважды, чтобы выпить воды»^{149}. В эти два дня после коронации все напоминало Людовику, что королевское правление — это своего рода служение Богу. И завершил он свое пребывание в Реймсе амнистией (было освобождено 600 заключенных).

[2] Пронумерованные {} сноски смотреть в ссылках, данных в конце книги.

[3] Смотреть в библиографии названия разных статей Фростена.

[4] Смотреть там же название статей Таймита.

[5] Смотреть главу XXII.

[6] Смотреть главу IV.

[7] Послание к Римлянам, глава 13, стих первый.

[8] Цитата из псалма 85.

[9] Хронический шейный аденит называли «золотухой», а еще «холодным потом». Эта болезнь туберкулезного происхождения; она вызывает абсцессы и фистулы.