Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Никола Фуке, занявший свой пост в 1653 году, унаследовал полностью опустошенную (с лета 1648 года) государственную казну, очень плохую налоговую конъюнктуру (при Фронде были полностью прекращены «чрезвычайные дела», то есть больше не изыскивались спасительные уловки для выхода из создавшегося положения; кроме того, тальи стали гораздо меньше давать дохода, чем прежде), крайне дефицитную монетную массу (с 1641 года Европа страдает нехваткой ценных металлов). Мазарини отвел Фуке главную роль в суперинтендантстве, которое было в то время двуглавым: Фуке надлежало найти во что бы то ни стало деньги, и сделать это быстро, ибо государство было обескровлено; а также изыскать их в большом количестве, ибо война с Испанией нас разоряла. В этих условиях суперинтендант финансов будет прибегать к испытанным методам. Он сохранит существующие финансовые структуры, которые привели к тому, что почти все оказалось арендованным: не только косвенные налоги и

«чрезвычайные дела» (область королевских откупщиков), но и прямые налоги, так как сборщики налогов и главные казначеи провинций, поздно присоединенных к Французской короне, вынуждены все больше и больше становиться субподрядчиками. Короче, Никола Фуке сохраняет структуру, которую его никто не просил менять, которая прежде казалась рентабельной для государства и вполне сочеталась с его умением вести дела. Фуке, человеку, умеющему обольщать и исключительно общительному, ничего не стоило подкупить лестью откупщиков, субподрядчиков и всяких других финансовых воротил, внушающих доверие. К тому же, чтобы заставить их окончательно вернуться в налоговую систему, он увеличивает им процент прибыли.

Словом, эта политика была нисколько не хуже любой другой. Она обеспечивала монархии надежные поступления. Правда, она ставила правительство в зависимость от заимодавцев, но зато спасала короля от непопулярности. Действительно, легче всего разоблачать от случая к случаю корыстолюбие своих приверженцев, скандальный характер их обогащения; заставить их замолчать — обычная практика. (Начало и конец единоличного правления Людовика XIV были ознаменованы двумя сессиями палат правосудия — в 1661 и в 1716 годах, — на которых мало заботились о справедливости; эти деловые люди, обвиненные во всех смертных грехах в королевстве, подверглись жестким налоговым обложениям.) Но в 1661 году деловым людям расставят двойную ловушку: государство не только заставит расплачиваться финансистов и отдаст их народу на растерзание, но еще и придумает, не без риска для себя, помимо обычных искупительных жертв, совершенно неожиданного козла отпущения — самого суперинтенданта финансов Фуке. Для этого достаточно было убедить молодого короля в коварстве его министра. Кольбер сумел это сделать, ему удалось привлечь Людовика XIV на свою сторону. И 4 мая 1661 года, за три с лишним месяца до знаменитых празднеств, которые должны были состояться в Воле-Виконт, король принял решение погубить суперинтенданта финансов.

Позиция Кольбера нам сегодня ясна^{170}. Он стал замечать уже с 1659 года, что кардинал болен; учитывая, что он не бессмертен, чрезмерно верный интендант предвидел: когда Мазарини не станет, будет непросто избежать крупномасштабного публичного разоблачения скандальных дел и выверки счетов. Кардинал это тоже понимал; он позаботился о том, чтобы Людовик XIV отказался считаться его наследником, и сделал все, чтобы избежать инвентаризации, которая разоблачила бы его служебную недобросовестность. Кольберу важно было остаться в хороших отношениях с Мазарини и выслужиться перед королем. Он отмежевался от суперинтенданта, чтобы найти способ его устранить в подходящее время, и сделал это так, чтобы не скомпрометировать Мазарини.

Ибо если Фуке и использовал свои служебные обязанности для обогащения, то Мазарини делал то же самое и в гораздо большем размере. И если Мазарини уже все знал о Фуке по доносу Кольбера, то его вина уже в том, что он оставил Фуке на своем посту после 1659 года. Таким образом объясняется тактика Кольбера в течение марта — апреля 1661 года. Новый интендант финансов уже сумел заслужить доверие короля. Кольбер убедил своего хозяина в своей незаинтересованности. Он разыгрывает из себя скромного и непритязательного королевского слугу, тщательно скрывает свое честолюбие, которое, вероятно, посильнее даже, чем честолюбие его соперника, льет бальзам на гордость Людовика XIV. Он все время говорит о том, как он печется о благополучии государства. До сих пор он довольно легко ведет свою игру. Король слабо разбирается в финансах. Кстати сказать, суперинтендант сильно раздражает Людовика. Увлеченный своим непомерным тщеславием, Фуке не принял во внимание королевские декларации от 10 марта. Он говорит и действует, как если бы настоящее время было для него коротким антрактом между двумя министерскими постами, как будто не сегодня-завтра он станет первым министром.

Самая деликатная часть интриги, плетущейся Кольбером, касается покойного кардинала. Людовик XIV, вопреки четко выраженному желанию осторожного Мазарини, приказал, разумеется, произвести инвентаризацию сказочного наследства. Обнаружился неприличный контраст между сказочными богатствами кардинала и пустотой государственных касс. Но Мазарини был защищен доверием, которое оказывали ему королева-мать и Людовик. Он был крестным отцом короля, а его наследники — первыми вельможами государства. Как отказаться от завещания после его принятия? Как признаться перед всей Францией, что сам главный министр ободрал налогоплательщиков как липку? И тогда Кольбер подсовывает Людовику XIV версию, будто во всем виноват один Фуке. Король охотно принимает это искусное и утешительное для него объяснение. Кольбер нападает на суперинтенданта, чтобы отвлечь внимание от дела Мазарини. Он выгородит даже кардинала, утверждая, что последний собирался перед смертью избавиться от Фуке. Сообразуясь с принципами защиты порядочности вообще и достояния государства в частности, Кольбер сумел внушить королю свои «убеждения»: Фуке был и остается взяточником и недобросовестным должностным лицом, который нажился за счет государства и ловко скрыл благодаря невероятному бухгалтерскому хаосу свое собственное лихоимство и растраты своего окружения (Брюанов, Пеллиссонов, Бернаров); он — креатура откупщиков. В довершение «лазурный уж» утверждает, что «белка» вкрапливает своих людей в государственные учреждения, непомерно укрепляет островной маркизат Бель-Иль и, наконец, собирается, в случае своей опалы, открыто вступить в союз с англичанами или, что еще хуже, с испанцами.

Когда же Людовик XIV окончательно убедится в необходимости одним ударом покончить с Фуке, останется всего лишь организовать ловушку: убаюкать Фуке надеждами, устроив ему королевские аудиенции, абсолютно ненужные, но которые льстили его самолюбию, побудить его уступить свою должность королевского прокурора в парламенте; завлечь его куда-нибудь подальше от Парижа, чтобы завладеть его бумагами и арестовать его сообщников. Фуке, хотя его неоднократно предупреждали о кознях Кольбера, на сей раз угодил во все ловушки, расставленные его противником. Более того, его угораздило устроить пышный праздник в Во-ле-Виконт[29], где была представлена комедия Мольера «Докучные», пригласить на него короля, принять его так, будто король — он, Фуке, а Людовик — бедный родственник. Такой прием решил его судьбу раз и навсегда. Таким поступком Фуке показал если не свою невиновность (он был и оставался взяточником), то, по крайней мере, свойственное ему простодушие. Все было сделано, чтобы его представить в виде монстра и интригана. А он все показывал, что в нем нет ни капли лицемерия, ни напористости интригана, ни, особенно, скупости, свойственной богачу. Кроме короля и Жан-Батиста Кольбера есть еще немало других людей, жаждущих устранения Фуке. Своим «недобропорядочным богатством» суперинтендант создал себе столько же врагов, сколько и друзей. Его амбиции сталкивались с амбициями других людей, и не только Кольбера. Впрочем, периодическое приношение искупительной жертвы — это ритуал, который существует с незапамятных времен и который призван успокаивать народы. Интересно в данном случае пощупать пульс общественного мнения. Вот, в частности, точка зрения по этому поводу известного в то время поэта, Жана Шаплена, человека, который должен был бы, казалось, возвыситься над предрассудками окружения. Он пишет, забывая о должном академическом тоне, письмо маркизе де Севинье: «Что же это такое, дорогая маркиза? Разве мало ему было разорять государство и делать одиозной фигуру короля в глазах его подданных из-за непосильного бремени, взваленного на них, разве мало ему было использовать все его средства для бессовестных трат и наглых приобретений, не имеющих никакого отношения ни к его чести, ни к его службе, приобретений, которые потом обращались против него же и развращали его подданных и слуг? Надо же было еще, в дополнение к этому распутству и преступлению, создать себе монумент из благосклонностей (реальных или мнимых), из целомудрия стольких благородных дам и держать у себя целый непристойный перечень сношений, которые он имел с ними для того, чтобы крушение его состояния погребло бы и их репутацию под своими обломками?»^{96} Этот угодливый человек перечислил здесь весь официальный список упреков, предъявленных суперинтенданту финансов. Следует заметить, что Во-ле-Виконт (этот маленький Версаль, построенный и оформленный будущими создателями Версаля: Лево, Ленотром, Лебреном) фигурирует в краткой рубрике «бессовестных трат», в то время как плохое управление государственными финансами, сверхобременительные налоги, огромная доля которых ушла неизвестно куда, и «заговор» Бель-Иля занимают в этом обвинительном акте самое важное место.

Роскошь суперинтенданта так разозлила короля, что он готов был арестовать его на месте, среди праздника в Во, 17 августа. К счастью, королева-мать помешала ему это сделать, сказав, что великому королю не пристало нарушать законы гостеприимства. В результате появился нантский сценарий. Под предлогом поездки на открытие сессии Штатов Бретани (о путешествии появилось сообщение еще 4 августа в «Ля Газетт») король выехал из Фонтенбло «на почтовых и верхом» в понедельник 29 августа в 9 часов утра в сопровождении принца де Конде, герцога Энгиенского, графа д'Арманьяка, герцога де Буйона, виконта де Тюренна, графа де Сент-Эньяна и тридцати придворных. В четверг, 1 сентября, он прибыл в Нант и остановился в замке. Фуке же, серьезно встревоженный, жил в это время в доме на другом конце города (соединенном подземельем с рекой, следовательно, не очень далеко от Бель-Иля). В понедельник 5-го, после совета, Людовик приказал арестовать Фуке. Доверенное лицо, которому он поручил выполнить эту деликатную миссию, был Шарль де Бац-Кастельмор д'Артаньян, заместитель лейтенанта мушкетеров.

Усовершенствование совета

Арест Фуке имел два немедленных политических последствия. Во-первых, освободившееся в совете место министра финансов было предоставлено его злейшему врагу. Вместо временной триады — Фуке, Лионн, Летелье — появилась другая: Кольбер, Лионн, Летелье. Во-вторых, король решил никого не назначать на должность опального суперинтенданта. Он напишет в своих «Мемуарах»: «Самое лучшее решение, достойное быть отмеченным и выгодное для моих подданных, которое я принял в данной ситуации, — это решение упразднить должность суперинтенданта и взвалить эту обязанность на самого себя»{63}. Людовик стал, таким образом, своим собственным суперинтендантом.

Уже 5 сентября Людовик уверял, что ему эта работа нравится. Он писал королеве-матери: «Я уже начал получать удовольствие от самостоятельной работы»^{252}. От Бартелеми Эрвара, генерального контролера, он потребовал два миллиона ливров в письме, написанном в ультимативном тоне, в котором последний почувствовал авторитет короля и угадал советы Кольбера. Эрвар, у которого хватило ума быстренько раздобыть два миллиона, номинально сохранит свой титул до 1665 года, но не станет хозяином налоговой системы.

Отныне государственные финансы управлялись — по крайней мере, в принципе — коллегиально. Согласно постановлению от 15 сентября (черновик составил Кольбер)^{252} был образован новый правительственный отдел: королевский совет финансов (в дальнейшем, в порядке сокращения, будет называться королевским советом). Предполагалось, что он будет работать под председательством короля, который зарезервировал за собой исключительное право «подписывать единолично все распоряжения, касающиеся подотчетных и специальных расходов», а также ведомости по распределению средств, счета Казначейства и грамоты о тальях. Тем же, кто мог подумать, что это сказано для красного словца, канцлер Поншартрен ответил, забегая вперед, что «король пишет больше, чем наемный писатель»^{116}. Тем, кто мог бы подумать, что опала Фуке ничего не изменила в финансовом устройстве королевства, Людовик ответил, смело взвалив на себя «всю огромную бумажную волокиту»^{116}. Королевский совет состоял из короля, главы совета финансов, трех советников: Кольбера, Этьена д'Алигра и Александра де Сева. Но с самого первого заседания все поняли, что Кольбер, несмотря на свой скромный титул интенданта финансов, был главной пружиной нового механизма. Он, кстати, лично сам составил касающуюся его статью: «Интендант финансов, который будет иметь честь состоять в вышеназванном совете, будет ведать Гсударственным казначейством и, следовательно, будет вести запись всех приходов и расходов, но никому не сообщит о них без особого разрешения Его Величества»^{252}. Король хотел, чтобы совет финансов собирался три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам. Но с 1665 года и до конца правления Людовика XIV частота собраний будет сведена к двум. Правда, с этого года Кольбер, получивший звание генерального контролера, стал выполнять вместе с Людовиком основную часть финансовой работы, ставя потом королевский совет перед свершившимся фактом.

В сентябре 1664 года Кольбер добьется от короля разрешения на образование четвертого государственного совета, королевского совета торговли, которому надлежало стать новым инструментом в руках этого сильного министра, призванного решать все вопросы общей экономики (ибо в это время торговля — синоним экономики, в то время как индустрия считалась лишь одной из ветвей торговли). Но на практике часто было непонятно, к чьей компетенции относится то или другое дело: совета торговли или совета финансов, что самому Кольберу скоро надоело. Четвертый отдел просуществовал не более трех-четырех лет, ив 1676 году он прекратил окончательно свое существование.

Эта примеры показывают, как королевская власть при Людовике XIV далека от абстрактного подхода к делам. Совет торговли просуществует очень недолго, так как король не любит болтовни и не стремится к коллегиальности ради коллегиальности. Его интересует в первую очередь эффективность. А вот королевский совет будет играть все большую и большую роль, отодвигая на второй план совет депеш. Но проявление эмпиризма на этом не закончится. В июне 1700 года Людовик создаст простую чрезвычайную комиссию по торговле при частном совете, а на самом деле намного более важный организм, чем бывший королевский совет торговли. Она просуществует до 1722 года. Этот новый совет и подготовит знаменитый эдикт 1701 года о сохранении дворянского достоинства (Статья 1: «Чтобы все наши подданные, дворяне по происхождению, по должности или в силу других обстоятельств, за исключением тех, которые в данный момент облечены должностными полномочиями, могли бы свободно заниматься различной оптовой торговлей как внутри, так и вне королевства, работая как на себя, так и занимаясь посредничеством, не отступая от принципов поведения дворянства»). В этот совет войдут трое государственных советников, государственный секретарь по морским делам (Жером де Поншартрен), генеральный контролер финансов, шесть докладчиков, вскоре произведенных в интенданты по делам торговли, два откупщика, наконец, тринадцать депутатов от торговых палат. Привлечение компетентных людей короля и представителей свободной экономики будет одним из плодотворных новшеств, характерных для монархии эпохи Людовика XIV.

Еще одним удачным новшеством было развитие работы короля: организация технических аудиенций, призванных, с одной стороны, подготовить работу совета, а с другой — осуществить выполнение его решений. Это позволяет Людовику быть в курсе всех дел и контролировать их в широком объеме. Он может также, сохраняя министров второго эшелона, сильно влиять на дела, усиливая de facto авторитет лучших своих управляющих делами. Такая работа способствует созданию атмосферы непринужденности в отношениях между Людовиком XIV и его сотрудниками, что редко наблюдалось при старом режиме и чему Франция давала благодаря своему королю если не уникальный, то, по крайней мере, достойный подражания пример.

Такие порядки достаточно долго защищали страну от двойной опасности: от произвола всевластного хозяина и от министерского деспотизма, что не менее страшно. Итак, двигаясь вперед вполне человеческим темпом, абсолютная монархия, едва достигнув вершины, начинает постепенно превращаться в монархию административную.

Министры и «министерские соколы»

Создается впечатление, что Людовик XIV управляет при помощи крохотной команды сотрудников из шести человек. Если фактически во Франции существует только одна большая канцелярия, один общий контроль финансов и только четыре государственных секретаря, на самом деле король использует других начальников ведомства и других лиц, непосредственно входящих в состав правительства и высшей администрации.

Каждому свое. Государственный совет, или «верхний совет», или совет министров, число членов которого колеблется между тремя (1661 г.: Кольбер, Летелье, Лионн) и семью членами (1709 г.: Монсеньор, герцог Бургундский, герцог де Бовилье, маркиз де Торси, канцлер Поншартрен, Демаре и Вуазен), не состоит только из членов «банды шести». С 1691 по 1714 год в него включат герцога де Бовилье, министра без портфеля. Он также будет открыт Дофину, потом герцогу Бургундскому. Справедливости ради, нельзя забывать об этих трех «министрах».

Рангом выше стоит начальник королевского совета финансов. Король всегда предоставляет это место какому-нибудь большому вельможе, пользующемуся его доверием, — обоим маршалам де Вильруа, герцогу де Бовилье. Начальник королевского совета наследует начиная с 1661 года почести бывшего суперинтенданта финансов: в это время интендант Кольбер, ставший чуть позже генеральным контролером, готовится унаследовать власть суперинтенданта финансов.

Далее следуют люди, которых герцог де Сен-Симон шутливо называет «министерскими соколами». Как и государственных секретарей, их допускают «в связку», то есть в команду, работающих с королем. Самые крупные из них руководят настоящим ведомством. Таков, например, суперинтендант королевского строительства (в 1661 году — Антуан де Ратабон, в 1699 году — знаменитый Ардуэн-Мансар). Таков суперинтендант почт и почтовых станций Франции (в 1661 году он еще безвестный Жером де Нуво де Фромон, а в 1668-м — Лувуа). Позже к группе прибавится еще генеральный директор фортификаций. К величайшему негодованию Сен-Симона, занимающий эту должность Лепелетье де Сузи допускается в команду работы с Его Величеством, он может ночевать в Марли и, как настоящий министр, являться к королю с «палкой в руке и без плаща»^{94}.

Для непосредственной работы с королем выделяются еще три важные персоны. Духовник, который всегда является членом ордена иезуитов (в 1661 году это Франсуа Анн&), работает с Людовиком XIV утром по пятницам. Эта серьезная беседа называется «духовным советом». Цель беседы: подобрать кандидатов для вакантных бенефициев. Его Преосвященство архиепископ Парижский будет привлекаться либо к участию в «духовном совете», либо король будет принимать его отдельно. Эти двое могут рассматриваться как «соколы» некоего невидимого министерства церковных дел Франции; третьим был в 1661 году Генего, а в 1669 году — Кольбер, то есть государственный секретарь, совмещающий руководство делами Парижа и королевского дома с делами духовенства.

В 1667 году, когда создадут генеральное наместничество парижской полиции, его начальник, Габриэль Никола де Ларейни, частично вышедший из-под опеки министра Парижа, будет также допущен в команду, работающую непосредственно с королем.

Наконец, ввиду того, что сеть финансовых организаций чрезмерно разрасталась в государстве и что бывшее ведомство Фуке занималось не только государственными финансами и налогообложением, но еще и администрацией, промышленностью и торговлей (пять или шесть наших министров в XX веке не справились бы с такой нагрузкой), королевский совет и генеральный контроль, являющиеся наследниками суперинтендантства, используют, прямо или косвенно, несколько десятков компетентных персон. Полномочия некоторых можно сравнить с полномочиями сверхштатного государственного секретаря. Есть такие, которые работают тихонько, почти подпольно; даже сегодня мы еще не имеем точного представления о размерах их могущества, о котором можем только догадываться. В 1661 году, к этим скромным и влиятельным людям относятся оба советника в королевском совете по делам финансов (Этьен д'Алигр и Александр де Сев), оба интенданта финансов (сам Кольбер и Дени Марен), высокие должностные лица (главный казначей по экстраординарным военным расходам, хранители королевской казны, генеральные казначеи флота и т. д.), откупщики, наконец, которых можно сравнить с коллегиальным министерством косвенного налога.

К тому же, как при всех режимах и во всех администрациях, высшие «функционеры» так хорошо помогают начальникам ведомств, что начинают приобщаться к их общественной и политической власти. Во французской иерархии эпохи Людовика XIV первые заместители государственных секретарей, генерального контролера финансов, королевских казначеев и даже казначеев казуальных доходов приравниваются к рангу командующих эскадрами. Таково желание короля, в соответствии с которым он перестроил иерархию чинов^{138}. Когда в 1664 году Кольбер откроет свое ведомство культуры при суперинтендантстве строительства, он назначит первым заместителем (а потом и генеральным контролером) не какого-нибудь незнакомца или простого бюрократа, а Шарля Перро, видного литератора, будущего академика.

С развитием административной монархии впоследствии увеличится число таких «главных пружин» государственного механизма. Государство не становится чудовищным (его громоздкость — наследие прошлого; более сорока тысяч купленных должностей — это и залог преемственности и стабильности, но также сопротивления и рутины). С 1701 по 1708 год король использует, чтобы усилить контроль и облегчить работу бедного де Шамийяра, услуги двух главных директоров финансов, благодаря чему ловкий Никола Демаре сможет весьма сенсационно вернуть себе милость короля. А потом вместо двух интендантов финансов Людовик будет иметь шесть (1690–1701), потом только четыре (1701–1704), еще позже снова шесть (1704–1708) и, наконец, семь (1708–1715). Миру ведомственной рутины противопоставляются гибкость, эмпиризм, необычайная приспособляемость к нуждам, свойственные правлению Великого короля. Людовик не только усилил команду интендантов финансов, он еще создает в 1708 году шесть интендантов, ответственных за торговлю.

Итак, благодаря воле, большому прагматизму короля и его лучших советников (кто мог бы превзойти по части эмпиризма Кольбера, Лувуа и Демаре?) мы можем наблюдать полный разрыв между видимой, официальной государственной властью и тем, что мы назвали бы социологией власти. (Эта последняя сфера представляет обширное поле деятельности для исследователя.) Сколько же есть еще плохо известных или совсем неизвестных тайных советчиков! Только немногие посвященные знают, что список «министерских соколов» далеко не исчерпывает весь объем тех, кто способствует хорошей, слаженной работе центральной власти. Итак, благодаря воле короля Францией ежедневно управляет целая плеяда ревностных и, как правило, очень компетентных слуг монарха. Истории следовало бы помнить об этих «великих помощниках». И читатели Сен-Симона уже догадываются, что в конце правления Людовика XIV к графу де Бержику прислушивались как к министру. Флот маркиза де Сеньеле, самый мощный в мире, вероятно, достиг совершенства только благодаря де Юссону де Бонрепо, выполнявшему неопределенные функции. Военная администрация и армии Лувуа находятся в руках кропотливого монарха и гениального министра, но этот король и этот министр не могли бы так эффективно действовать без содействия Вобана в деле сооружения укреплений и организации осад, без маркиза де Шамле, специалиста по материально-техническому обеспечению и организации тыла. Король будет больше прислушиваться к Вобану (который знает все (решает все), говорит с королем уверенным тоном и является в стране одним из создателей современной статистики), чем к трем Фелипо де Лаврийер, безвестным государственным секретарям.

Таков парадокс, а также такова сила нашего старого режима. Людовик XIV прославляет, формирует и управляет не окоченелым государством, государством-спрутом, государством-машиной; и сам Людовик, который руководит и судит, — полная противоположность королю-роботу.

Пределы власти короля

На первый взгляд власть Людовика XIV огромна, и многие монархи его времени, видя в нем самого авторитетного монарха в Европе, монарха, добившегося беспрекословного подчинения своих подданных, испытывали сильное чувство зависти. Людовик, к примеру, может вводить новые налоги, а этого не может сделать король Англии. Он может обойтись без генеральных штатов, а Габсбурги, правящие в Вене, не могут. Но если он и не подвержен контролю народного представительства, если он, теоретически, объединяет в своем лице «три власти», в некоторых вещах он не так свободен в своих действиях и решениях, как многие главы государств нашего времени.

[29] 17 августа 1661 года.