Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В самом деле, если король, королева-мать и кардинал тогда смогли овладеть ситуацией, они этим обязаны победителю при Рокруа и Лансе. Париж его ненавидит, но опасается; двор не выносит его непомерную гордость, но принц в настоящее время незаменим. 8 февраля он берет Шарантон. С 12-го по 28-е войска сдавливают кольцом Париж.

В Париже бушуют страсти. Доктор Ги Патен, будущий декан факультета, пишет б марта: «Все время продолжается печатание новых пасквилей на Мазарини и на всех, кто примыкает к его несчастной партии, и в стихах, и в прозе на французском языке и на латинском, хороших и плохих по качеству, едких и сатирических; все бегут за публикациями как на пожар, и никогда ничего так не нравилось, как то, что говорится и делается против этого несчастного тирана, мошенника, старьевщика, комедианта, фигляра, итальянского разбойника, которого все сообща проклинают». Проклятия все громче, цены растут каждый день. В июле пресса выпускает печальный памфлет «Полог ложа королевы», написанный александрийским стихом в грубых выражениях, автор в нем развивает прежнюю клевету (ее первое появление датировано 1643 годом), в которой Мазарини выступает в роли любовника Анны Австрийской: «Народы, не сомневайтесь больше, это правда, что он ее е…»^{84} Людовик XIV не читал эти гадости и глупости, но его камердинер Лапорт был так сердит на кардинала, что до юного короля должно было дойти эхо пасквилей на Мазарини. Конечно, эти пасквили выказывают большую лояльность по отношению к его персоне; но что это за монархическая лояльность, если главного министра и крестного отца короля смешивают с грязью, королева опозорена и оклеветана? А в общем, эти тысячи пасквилей только лишь укрепили узы между Людовиком и его крестным отцом.

В то время генералы Фронды сговариваются с Испанией через Тюренна, а Матье Моле, первый президент, напротив, сближается с Анной Австрийской. 4 марта парламентская Фронда посылает ко двору своих «дипломатов»; 11-го подписаны соглашения в Рюэле, которые парламент решает зарегистрировать 1 апреля. Моле удалось отдалить сначала своих собратьев, затем оттянуть еще большую часть парижан от когорты генералов-смутьянов Фронды. Впрочем, этот мир — компромисс: двор подтверждает привилегии, которых уже добилась магистратура в июле и октябре 1648 года, парламент аннулирует свое январское постановление против Мазарини. Если Париж быстро успокаивается и веселится, то архиепископ Коринфский присоединяется ко всем только через два месяца: он все-таки прибывает в Компьень и приглашает двор возвратиться в Париж.

Восемнадцатого августа Людовик XIV возвращается в столицу, его встречают восторженными приветственными возгласами. Он может тотчас же составить себе представление о непостоянстве народа, его переменчивости: ни малейшего улюлюканья в адрес Мазарини. Возвращение короля — «это блистательное зрелище», «сопровождавшееся приветственными возгласами, изъявлениями радости, идущей от всей глубины сердца, высказанное такими словами любви: «Да здравствует король! Да здравствует Людовик!» Так же выражает свои мысли в «Королевском триумфе» (в речи, посвященной Мадемуазель) любезный льстец по имени Н. Розар. До воспевания Мазарини он не доходит, все его усердие направлено на то, чтобы связать понятие Король-Солнце с юным королем. Людовик XIV здесь «и сверкающая звезда, и лучезарное солнце, и день без ночи»^{70}. Даже Ги Патен, который ненавидел большие сборища, пришел поприветствовать королевский кортеж: «Я там тоже был и видел там столько народу, сколько никогда не видел. Королева сказала вечером, ужиная в Пале-Кардиналь[21], что она никогда не думала, что народ Парижа так любит короля… На следующий день, в четверг 19 августа, все корпорации и сообщества города пришли приветствовать и поздравить королеву с возвращением и с тем, что она вновь привезла короля в Париж»^{34}. Не последним произнес речь и коадъютор.

Фронда под предводительством Конде

Едва парламентская Фронда успокоилась, как началась Фронда принцев. Непомерные требования Конде лежат в основе нового конфликта. Этот принц хочет заставить заплатить дорогой ценой за услуги, оказанные королеве. Его натиск вынуждает королеву временно согласиться, чтобы он стал во главе правительства, и кардинал подписывает 2 октября декларацию, по которой он обязуется советоваться с принцем, прежде чем вынести решение по любому важному назначению. В это время Месье, брат покойного короля, сближается с королевой, а Гонди пытается подстрекать буржуазию и народ Парижа.

Мазарини, со своей стороны, ухитряется продолжать войну против Испании, подавлять беспорядки на юге страны, охранять наши границы на севере и вносить раскол во фрондистские партии, выгодный для королевы. Он никогда не был так ловок, как этой осенью. И даже если Людовик XIV не оценил, может быть, в тот момент каждую из его инициатив, крестник кардинала получает, наблюдая за событиями и лицами актеров мелодрамы, самый удивительный политический урок. Например, Мазарини воспользуется провокацией, подготовленной коадъютором и его секретарем Ги Жоли (11 декабря), чтобы поссорить Гонди с принцем Конде; затем кардинал приближает ко двору герцогиню де Шеврез и Гастона Орлеанского. Это разъединило мятежников. Арестованные по королевскому указу о заточении без суда и следствия 19 января 1650 года, Конде, принц де Конти и герцог де Лонгвиль задержаны в Пале-Рояле и заключены в тюрьму в Венсенне. Месье, временно лояльный, заявляет, отрекаясь от родственников, союзников и друзей: «Вот прекрасный улов, пойманы разом лев, обезьяна и лиса!»^{70} К несчастью для двора, у льва, обезьяны и лисы есть сторонники. Арест принцев, этот замечательный ход, вновь дает толчок к возобновлению гражданской войны.

Королева должна успокоить Нормандию, утихомирить Бургундию, Париж она доверит Месье, Гастону Орлеанскому, сама же будет приводить к повиновению Гиень. Но Гастон Орлеанский ненадежен, и Гонди, который стремится получить кардинальскую шляпу, пытается вновь перетянуть его в свой лагерь. Мазарини, напротив, прилагает огромные усилия, чтобы оторвать от Фронды герцога де Буйона и его брата де Тюренна. Его искусная политика пока что преждевременна: в августе де Тюренн побеждает в Шампани. Его так боятся, что королева перемещает Конде, Конти и Лонгвиля в Маркусис, затем в Гавр, чтобы не потерять сих драгоценных заложников. В ноябре Гонди открыто примыкает к партии принцев. Обе Фронды вновь соединились. Возможно, они даже смогли бы одержать победу в конце 1650 года, если бы Тюренна не разбила при Ретеле маленькая, верная королю армия маршала Дюплесси-Пралена (Шуазеля).

Обе Фронды вновь очень окрепли в конце января и в феврале 1651 года. 30 января был подписан договор о союзе обеих Фронд, главной пружиной которого была Анна Гонзага, Пфальцская принцесса. Эту честолюбивую даму поддерживают некоторые принцы: герцог де Немур, маршал де Ламот-Уданкур и другие. Все они подчиняются Гастону Орлеанскому. Тот обещает освободить своих кузенов; он предполагает, что признательные принцы будут ему повиноваться. При этом подразумевается, что предварительно надо будет отстранить Мазарини. 4 февраля парламент, подстрекаемый Гонди, тоже требует, со своей стороны, удаления кардинала. Мазарини довольствуется на сей раз тем, что смиренно склоняет голову. Ему грозит убийство, он тайно покидает Париж 6-го. Это начало первого изгнания.

Даже если бы двенадцатилетний король удалил своего крестного отца, решив, что это успокоило бы умы и сделало бы Францию снова управляемой, то провокации и подстрекательства фрондеров сразу поубавили бы его оптимизм. Шарль де Лебепин, маркиз де Шатонеф, который является хранителем печатей со 2 марта 1650 года, разводит интриги с тем, чтобы добиться от Анны Австрийской вакантного места главного министра. 9 февраля 1651 года (через три дня после отъезда кардинала) Гонди дошел до такой дерзости, что окружил Пале-Рояль. Шатонеф сообщил ему план побега короля и королевы. В ночь с 9-го на 10-е регентша, будучи не в состоянии преградить народу вход во дворец, беспомощно взирала на ворвавшуюся толпу, которая проплывала мимо постели юного короля, желая удостовериться, что столь ценный заложник находится во дворце. А Людовик только притворялся спящим, а на самом деле зорко следил за происходящим, эти минуты были самыми томительными за всю его долгую жизнь.

На следующий день за подписью несовершеннолетнего короля — то есть с согласия, вырванного силой у королевы-матери, — появляется приказ об освобождении принцев; а 17-го парламент утверждает королевскую декларацию, предусматривающую, чтобы «никакой иностранец, даже принявший подданство», не смог получить доступ в министерство.

На самом деле, как только Мазарини прибыл в Гавр, он лично позаботился об освобождении принцев; отсюда ему пришлось бежать сначала в Буйон, затем в Брюль, Кельнское курфюршество, — но его связь с Анной Австрийской не прервалась. Королева в это время практически является пленницей (до конца марта), и парламент начинает с 12 марта нескончаемый процесс против изгнанника, а в это время Мазарини думает о Франции и заботится о ее будущем. Во-первых, он поручает Кольберу, своему интенданту, произвести учет своих финансов; во-вторых, он берет из них значительную часть для того, чтобы набрать на службу верных солдат. Напрасно король Испании делает предложение кардиналу (апрель 1651 г.). «Соблюдая вежливость, — говорит Мазарини, — я ответил то, что должен был сказать, и под конец сказал ему, что я закончу свои дни, оставаясь верным Франции в своих помыслах и устремлениях, если не смогу служить ей иначе»^{70}. Изгнанный кардинал переписывается с Мишелем Летелье. Он делает ставку на три фактора: разногласия в интересах между принцами и Парижем, отсутствие солидарности между знатью, близость совершеннолетия Людовика XIV.

Королева, со своей стороны, понимает важность наступления этого многообещающего момента: как только король будет провозглашен совершеннолетним, и одним и другим будет трудно выступать с заявлениями, будто они защищают интересы Его Величества от королевы-регентши и от ее министра-обманщика, злоупотребляющих доверием короля-ребенка. А пока королева так лавирует, что иногда Мазарини дрожит и за себя, и за государство. Второго апреля она вызвала из ссылки Сегье (был в немилости 13 месяцев), отняла хранение печатей у Шатонефа (поручила это первому президенту Моле), назначила министром де Шавиньи, у которого наилучшие отношения с Конде. Гастон Орлеанский взбешен; Рец изолирован; создается впечатление, что принцам вновь оказана милость. В мае, кажется, все возвратилось на исходные позиции: «Мазарини из Брюля управляет Францией через регентшу и министров, секретно ведя с ними переписку»^{233}. Влияние Конде уменьшилось. Регентша многократно по ночам проводит беседы с коадъютором, которому посулила кардинальскую шляпу. Отношения между кланами осложняются. За всем этим угадывается почерк Мазарини.

В июле новая сенсация: Анна Австрийская делает вид, что всем жертвует ради честолюбия принца Конде: удаляет временно троих министров, слишком поддерживающих Мазарини (Сервьена, Лионна и Летелье). Июль преподносит еще один сюрприз — так как 31-го Конде ссорится с королевой. Август будет причудливо мелодраматичным и самым богатым месяцем на «дни обманутых». 17-го Анна Австрийская требует, чтобы в парламенте была зачитана новая декларация. В ней подтверждается ссылка Мазарини и одновременно разоблачаются неприглядные интриги Конде. На следующий день принц Конде приходит в парламент, чтобы заявить о своей невиновности, и едва избегает столкновения с Гонди. Тотчас же регентша посылает солдат коадъютору, чтобы укрепить его безопасность. 21-го принц Конде и Гонди сталкиваются еще раз во Дворце правосудия, на этот раз и один и второй приходят в сопровождении вооруженных отрядов. Матье Моле благородно пытается помирить обе партии. «На следующий день разыгралась одна из самых блестящих комедий Фронды: кортеж Конде, возвращаясь из парламента, встретился с процессией во главе с коадъютором. Принц вышел из кареты, подошел преклонить колена перед Рецем, который со всей важностью его благословил, а затем Конде склонился перед коадъютором в реверансе»^{233}.

Все эти интриги, конфликты, ссоры и примирения, — даже описанные упрощенно, как здесь, — выглядят чрезвычайно запутанными. Не будем забывать, что Людовик XIV, окунувшийся в событийную повседневность, должен был при этом вести себя как ни в чем не бывало. Может быть, он тогда в глубине души был более предан Мазарини, чем его мать, несмотря на пылкие фразы ее писем кардиналу. Во всяком случае, Кольбер пишет изгнаннику 2 сентября 1651 года: «Мне поручено вам сообщить, что здесь все больше и больше растет убеждение, что поведение Шатонефа и коадъютора по отношению к королеве и к вам неискренне… Эти господа втираются в доверие королевы, льстиво высказываясь о ее уме»^{70}. Они притворяются, что поддерживают дело бывшего первого министра, а на самом деле делают все, чтобы продлить срок его ссылки. Этот господин Кольбер прекрасно информирован. Подталкиваемая враждебной кардиналу группировкой, Анна Австрийская даже послала брюльскому изгнаннику приказ: ехать в Италию, чтобы подготовить будущий римский конклав. Кардинал взбешен: он поручает Кольберу сказать королеве, «что это обращение неслыханно и как, вероятно, надо было злоупотребить ее добротой, чтобы она согласилась отправить его, Мазарини, в Рим как последнего проходимца»^{70}. Всего несколько дней оставалось до совершеннолетия Людовика XIV, но ни один политический прожект не оставался без подтекста.

Совершеннолетие Людовика

Наступило время провозгласить короля совершеннолетним, единственный способ избавиться от двойного препятствия — Гастона Орлеанского и принца Конде — и единственная возможность устранить двусмысленную «лояльность». Это событие произошло 7 сентября 1651 года в парламенте, все палаты были в сборе. Это было замечательное заседание парламента с присутствием короля в королевском кресле, большой церемониал с большими последствиями. «На высоких креслах по правую руку» сидели королева-мать, герцог Анжуйский, Гастон Орлеанский, принц де Конти, герцоги и пэры, маршалы Франции, архиепископ Парижа, епископы Санлиса и Тарба. «На высоких креслах по левую руку» восседали пэры от духовенства, советники большой палаты, президенты и советники апелляционных палат и палат прошений, нунций, «послы Португалии, Венеции, Мальты и Голландии [состояние войны лишило нас многих дипломатических представителей] и многие лица других званий»^{105}.

Другие привилегированные — государственные советники, докладчики в государственном совете, принцесса Кариньяно и ее дочь Луиза, «фрейлины двора королевы», губернаторы провинций — сидели на скамьях партера.

В центре зала находился король «в своем королевском кресле». У его ног находились герцог де Жуайез, главный камергер, и граф д'Аркур, носящий королевскую шпагу. Затем шли (сверху вниз) прево Парижа де Сен-Бриссон, «на коленях и с непокрытой головой судебные исполнители палаты с палицами из серебра с позолотой», канцлер Сегье, «одетый в бархатную темнокрасного цвета мантию и в сутану из атласа того же цвета», великий майордом Франции;[22] церемониймейстер, президенты большой палаты (с Матье Моле во главе), государственные секретари, бальй Дворца, королевские адвокаты Талон и Биньон, королевский прокурор Никола Фуке. В ложе находились Генриетта-Мария Французская, вдова короля Карла I, и герцог Йоркский, его сын; Мадемуазель, дочь герцога Орлеанского; «и многие герцогини и знатные дамы».

Когда эта благородная ассамблея заняла свои места, Людовик произнес краткую речь (лаконизм является первой королевской добродетелью, когда король занимает королевское кресло во время заседаний парламента; судейские же более болтливы): «Господа, я пришел в свой парламент, чтобы вам сообщить, что, следуя законам моего государства, я хочу отныне взять в свои руки государственную и административную власть. Я надеюсь, что с Божьей милостью это управление будет милосердным и справедливым. Господин канцлер сообщит вам подробнее о моих намерениях». Затем последовала торжественная речь канцлера. Затем королева сказала своему сыну^{7}: «Вот уже девятый год, как по воле покойного короля, моего высокочтимого господина, я забочусь о вашем воспитании и об управлении вашим государством. Господь по своей милости благословил меня на этот труд и сохранил вашу персону, которая для меня так же бесценна, как и для всех ваших подданных. В настоящее время, когда закон королевства призывает вас к управлению монархией, я передаю вам с большим удовлетворением ту власть, которая мне была вверена. Я надеюсь, что Господь не оставит своей благодатью и дарует вам силу духа и благоразумие, чтобы ваше царствование было счастливым»^{105}.

Анна поклонилась своему сыну, затем встал ее сын, подошел к ней и поцеловал ее. Возвратившись на свое место, он сказал ей в ответ следующее: «Мадам, я вас благодарю за заботы о моем воспитании и образовании и за управление королевством. Я вас прошу продолжать давать мне добрые советы. Я желаю, чтобы после меня вы были главой моего совета». Затем каждый подходил поклониться королю. Матье Моле произнес торжественную речь от имени парламента, затем были представлены для регистрации многие важные королевские акты. Один был направлен против «богохульников святого имени Господа»; эдикт вновь запрещал дуэли; наконец, одной из деклараций было провозглашено оправдание принцу Конде.

Но было сказано, что ничто не останется таким, каким было во времена Фронды. Король вскоре узнает, что его кузен ведет переговоры с Испанией с мая месяца (6 ноября он уже открыто ведет переговоры с врагом); вот почему уже 8 октября Людовик подписывает декларацию против принцев Конде и Конти, герцогини де Лонгвиль, герцога де Немура и герцога де Ларошфуко. Через несколько дней (31 октября) Людовик XIV и королева-мать пишут кардиналу из Пуатье, что они ждут его возвращения. Это было для него большим облегчением. По дороге, проезжая через Шампань, он видит, что в этой провинции общественное мнение поменялось и теперь было на стороне двора. И напрасно парламент в приступе злопыхательства издает декрет от 29 декабря о выдаче премии за голову Мазарини и о продаже его библиотеки; 28 января 1652 года в Пуатье Людовик встречает своего крестного отца, прибывшего во главе свиты из 1500 конных и 2000 пеших. На короткий срок триада — король, королева и кардинал — вновь воссоздана. Кардинал очень быстро восстанавливает свой прежний авторитет: заставляет удалить Шатонефа, добивается присоединения к ним братьев де Латур (герцога де Буйона и его брата виконта маршала де Тюренна, которому тотчас же было поручено командовать королевской армией); составляет план кампании. Мазарини, как Ришелье, никогда не разделяет стратегию и дипломатию; как его предшественник, он превосходный одновременно стратег и дипломат.

Первым большим актом монарха, достигшего совершеннолетия, его первой большой заслугой также было обуздание своей гордыни, принятие почти всех решений своего крестного отца, как будто речь шла о принятии простых советов (и это он делает добровольно вплоть до 1661 года).

Все разлажено, даже если Фронда и на последнем издыхании. «Гидра мятежа», как говорили на патетическом и вычурном языке тех времен, еще способна нанести опасные контрудары. Месье, дядя Людовика XIV, так враждебно относится к кардиналу, что заключил союз 24 января со своим кузеном Конде. Конде опустошает Гиень, свою новую вотчину, герцог де Роган в это время поднял Анже, а Мадемуазель (старшая дочь брата покойного короля) всколыхнула Орлеан. Но войска Его Величества уже 28 февраля вновь возьмут Анже, и Мазарини строит планы, чтобы вновь привезти своего короля в Париж, который является ключом к власти в этом королевстве. Проект не утопичен. Не только измотанная, обнищавшая провинция желает восстановления порядка, но и Париж, хотя еще возбужден и пока с легкостью собирается под знамена, уже устал. Один из документов свидетельствует, что в столице на 20 июня 1652 года насчитывается более 60 000 бедняков: один парижанин на семерых»^{70}. Через пять дней в Париже разошелся хорошо написанный антифрондерский памфлет:

«Я не принц и не мазаринист, я не принадлежу ни к какой партии, ни к какой клике… Я хочу мира и ненавижу войну. Я добропорядочный француз, и мне близки только интересы моей родины…

Иди с толпой в Орлеанский дворец к Его королевскому Высочеству, скажи, что ты устал от нищеты, что ты требуешь своего короля и мира, пусть он возвратится в свой добрый город Париж, где его ждут с повиновением и любовью все подданные»^{70}.

Двадцать девятого июня двор обосновался в Сен-Дени. Здесь находятся три силы: королевская армия де Тюренна, недавно присоединившаяся к монарху и пожелавшая завоевать его любовь; Париж, в котором герцог Орлеанский так и не смог обрести настоящую власть; и принц, союзник Испании, командующий небольшой армией, которая в данный момент стоит в Сен-Клу. В принципе обе Фронды могут объединиться еще раз и создать двору новые трудности. Фактически парижане ненавидят всей душой победителя при Рокруа, столица устала, лояльность ширится с того времени, как в парламенте состоялось заседание с присутствием короля в «королевском кресле», провозгласившее монарха совершеннолетним. Вероятно, достаточно было бы помешать Конде соединиться с герцогом Орлеанским, дать ему сражение в чистом поле, а затем приехать в Париж, и все врата открылись бы сами собой перед Их Величествами. Фронда может быть разбита за два дня.

Но самые хитрые замыслы можно расстроить, и лучшие планы зависят от непредвиденных обстоятельств. Французы убеждаются в этом уже вечером 2 июля. Принц Конде обошел крепостные стены и попытался войти в Париж со стороны Шарантона. Виконт де Тюренн оттеснил его у ворот Сент-Антуан, а маршал де Ааферте, у которого была артиллерия, изрядно потрепал ряды мятежного войска. Конде будет разбит, а Мадемуазель (старшая дочь брата покойного короля), вероятно, повинуясь приказам своего отца, заставляет стрелять в солдат короля из пушек Бастилии и открывает ворота города своему кузену. Опасность на некоторое время сплотила принцев.

Это лето в Париже было сумасшедшим: 4 июля Конде окружил городскую Ратушу и пограбил квартал вокруг. А парламент, который с легкостью узурпировал законную власть, объявляет 20 июля по предложению Брусселя, Гастона Орлеанского генеральным наместником королевства, а приниа Конде — генералиссимусом. Но уже в августе конец натиску Фронды. Мазарини наносит решающий удар по мятежникам столицы. Затем повторяет удар. 7 августа в Понтуаз пребывает группа умеренных представителей магистратуры парламента во главе с Матье Моле и королевским прокурором Фуке. Они тотчас же признают королевскую декларацию от 31 июля, по которой верховный суд переводится из Парижа в Понтуаз. И теперь, если всякие Бруссели и неистовые советники будут голосовать за решения, декларации, постановления и другие тексты, они будут действовать совершенно незаконно. Напротив же, число членов суда, находящегося в Понтуазе, будет расти, притягивая к себе мирно настроенных судейских. А 18-го суду было объявлено, что Его Величество соглашается на добровольный уход кардинала Мазарини. Этот хитрый политик знает, что, удалившись на некоторое время, он обезоружит принцев и ожесточенных парламентариев и даже всех парижан, которые противятся воле короля только потому, что ему дает советы Мазарини. Кардинальская шапочка, своевременно возложенная Людовиком XIV (И сентября) на голову Гонди (а Папа назначил его кардиналом 19 февраля 1652 года. — Примеч. перев.) окончательно меняет настроение парижан.

Все отныне развивается очень стремительно. 21 октября король приказывает сослать герцога Орлеанского и въезжает в свою столицу с незабываемым блеском. «Почти все население Парижа пришло его встречать в Сен-Клу»^{70}, — утверждает Мишель Летелье. 22-го парламент вновь в Париже. 25-го герцог Орлеанский подписывает документ о повиновении и признании своей вины. 26-го Людовик XIV пишет Мазарини: «Мой кузен, пора положить конец страданиям, которые вы добровольно претерпеваете из-за любви ко мне». 12 ноября монарх подписывает новую декларацию против последних мятежников (Конде, Конти, мадам де Лонгвиль, Ларошфуко, принца де Тальмона и др.). 19 декабря он призывает арестовать и заключить в тюрьму кардинала Реца — этого Гонди, от которого исходило все зло или, по крайней мере, большая часть. Наконец, 3 февраля, Мазарини использовавший последние часы изгнания, чтобы привести к повиновению королю форты Барруа, возвращается в Париж с триумфом.

[21] Старое название Пале-Рояля, ранее принадлежавшего кардиналу Ришелье. — Примеч. ред.

[22] Неточность автора: этот пост занимал принц Конде, но как раз он на заседании 7 сентября 1651 года не присутствовал, бросив тем самым вызов правительству. — Примеч. ред.