Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, разве не абсурдно перечислять предков наших королей, а национальность королев Франции по рождению писать несмываемыми чернилами? «Королевство Екатерины Медичи», вдовы Генриха II и регентши, вовсе не находится, да будет известно, в Тоскане… И если Анна Австрийская, как мы на это намекнули, не всегда могла устоять при жизни Людовика XIII от соблазна поддерживать заговорщическую связь с испанским двором, все поменялось, когда она овдовела. С 1643 года она только королева Франции, более патриотично настроенная и больше преданная интересам своего приемного отечества, чем многие принцы Французского королевства^{176}. Таковы сила и действенность основных законов. Они не только определяют наше общественное право в течение веков, но и воздействуют на чувства и закладывают фундамент для лучших традиций двора. После смерти своего мужа Анна Австрийская, ставшая королевой-матерью, сохранит лишь такие черты от своего испанского характера как гордость, чувство чести и набожность.

Наследник Короны

Всякий раз, когда авторы начинают повествование, посвященное детству будущего Короля-Солнце, у них появляется желание представить все в черном цвете, пожаловаться на бедность наших познаний в этой области, вероятно, для того, чтобы пополнить этот недостаток — вызвать повышенный интерес к некоторым забавным событиям, которые история и ее сводная сестра — легенда — заботливо доносят до грядущих поколений.

Легенда о нерадостном детстве происходит из двух источников: само воспоминание о реально существовавшей Фронде и предвзятые клеветнические сведения, распускаемые камердинером Лапортом. Это те два момента, которых мы в свое время коснемся. А что до мысли о том, будто маленькие принцы рождаются и всегда растут счастливыми, она ни на чем не основана; даже не на волшебных сказках, в которых всегда столько горьких переживаний. Во «Всеобщем словаре» Фюретьера, энциклопедии XVII века, который является отражением взглядов среднего слоя общества, можно прочесть это высказывание: «Великие короли не были взращены в радости».

Истории о юном короле, часто повторяемые, относятся к периоду с 1643 по 1658 год. Среди историй о нем как наследнике нет ни одной правдоподобной. По свидетельствам очевидцев, Людовик XIII гордился своим старшим сыном и ревновал, если малыш вдруг устремлялся сначала к королеве. Ребенок любил его, и отец был очень чувствителен к малейшему проявлению внимания со стороны сына. Людовик XIV очень мало знал своего отца, но образ отца, который ушел из жизни, когда сыну не было еще пяти лет, будет постоянно возникать перед глазами подростка, взрослого человека и старика. Верность кардиналу Мазарини, — она начинается с конца Фронды и продолжается до самой смерти кардинала, — это прежде всего верность Людовику XIII, который выбрал кардинала крестным отцом дофина и главным министром. В постоянстве, с которым великий король отклонит все возражения своих архитекторов и заставит их выказывать уважение маленькому охотничьему домику покойного короля в центре Версальского ансамбля, справедливо прослеживается та же постоянная сыновья привязанность. Наконец, на смертном одре Людовик XIV прикажет, чтобы его сердце после смерти положили у иезуитов на улице Сент-Антуан рядом с сердцем Людовика XIII^{26}. Эта преемственность в воспоминании перечеркивает все легенды об относительно несчастном детстве, не позволяет думать, что Анна Австрийская была матерью-тираном.

Рождение Людовика XIV, а затем герцога Анжуйского, который имел в будущем титул Месье (21 сентября 1640 г.)[13], не привело Людовика XIII и его супругу к окончательному согласию. Неосторожные поступки Сен-Мара, который вел переговоры с Испанией в разгар войны якобы для того, чтобы отторгнуть короля от кардинала Ришелье, причинили бы королеве непоправимое зло, если бы не ловкость и умелые действия, предпринятые кардиналом. Таким образом, разногласия между царственными супругами уменьшаются летом 1642 года: Сен-Мар в тюрьме, Мария Медичи умирает. А Ришелье, в свою очередь, умрет 4 декабря.

Для Людовика XIII месяцы после кончины кардинала и до самой смерти были месяцами страданий и закончились агонией, длившейся 6 недель. Атмосфера напряженности сохранялась при дворе; но все говорит о том, что от Людовика скрывали ссору родителей. Детская чувствительность, вероятно, могла помочь ему догадаться об этом, но позже он поймет, воскрешая свои воспоминания, что его отец и мать имели в глубине души и много общего: высокое чувство долга и понимания исключительных прав государей, желание совершать героические поступки, пылкую веру, ту же верность католицизму, то же трепетное благочестие. Людовик унаследует в какой-то степени от всех этих качеств и множества недостатков чувство государственности. Человеком, помирившим Людовика XIII и Анну Австрийскую, в 1642 году был, может быть, кардинал Ришелье, но посмертно и на многие десятилетия их примирит Людовик XIV.

Влияние Анны на своего сына будет очень сильным и продлится до самой смерти королевы (1666). «Не было сына, — скажет Шарль Перро, — который выказал бы большее почтение своей матери за всю свою жизнь»^{199}. Еще при жизни Людовика XIII любовь Анны Австрийской к своим сыновьям удивляла двор. Когда маленькие принцы останутся без отца, она не лишит их своей любви. «Она их воспитывала, не отпуская от себя, — пишет мадам де Лафайетт, — обращаясь с ними с нежностью, которая порой переходила прямо-таки в ревность по отношению к людям, с которыми дети хотели поиграть»^{49}. А Лапорт в своих «Мемуарах» обвинит королеву-мать в том, что она очень балует своего старшего сына. Факт недостоверный, он говорит лишь о том, что часто взрослые напускают холодность, в то время как для испанской принцессы были естественными и та полнота чувств, и такое их проявление, которые охотно приписывают средиземноморцам. Впрочем, XVII век менее чопорный и напыщенный, нежели об этом думают: материнскую любовь выдумал вовсе не романтизм. «Это недостаток матерей, — пишет Фюретьер, — они слишком холят своих детей, слишком их лелеет и нежничают с ними»^{42}. И потом, для Анны Людовик прежде всего — дитя чуда. Как ей не лелеять своего Богоданного?

Но кто любит сильно, тот и наказывает строго. Дети контрреформистского века, даже из королевского дома, — не сахарные ангелы и не шоколадные христосики; и хорошие родители, даже королевской крови, считают своим долгом исправить собственное чадо. Когда маленький девятилетний король однажды в присутствии своей матери от каприза перешел к дерзости, Анна Австрийская, как рассказывает камердинер Дюбуа, покраснела от гнева и сказала Людовику XIV: «Я вам покажу, что у вас нисколько нет власти, а у меня она есть. Уже давно вас не секли, я хочу вам показать, что порки устраивают в Амьене так же, как и в Париже»^{75}. Через несколько минут Людовик бросился перед матерью на колени и объявил ей: «Мама, я у вас прошу прощения; я вам обещаю никогда не идти против вашей воли». Королева тогда простила, нежно его поцеловала. Эта история, которая очень похожа на правду и которую добрый Дюбуа (он не был таким озлобленным, как его коллега Лапорт) так живописал, как будто видишь и слышишь участников этой сценки, имеет еще одно достоинство: здесь король не говорит «мадам», он говорит «мама», как маленький буржуа или крестьянин.

Однако правнучка Карла V — не буржуазка. «Она прекрасна, как ясный день», элегантна, общительна, любит «душистые перчатки, хорошее белье, чистоту, что удивляло в те времена, зеркала, сильно пахнущие цветы»^{291}. Она подает своему окружению пример хорошего тона, блещет остроумием и утонченностью ума, устраивает спектакли. С самого раннего детства Людовик XIV привык восхищаться манерами матери, он весь во власти ее очарования, радуется тому, что в ее сердце он занимает первое место. В посмертной речи, посвященной Анне Австрийской, Гийом Лебу, епископ Дакса, вспоминает в медоточивых и нравоучительных словах о нежной привязанности, которая всегда объединяла Анну и Людовика: «Господу было угодно создать два несравненных сердца, сердце матери и сердце сына, и когда говорят о сердце Анны Австрийской, то говорят о его нежности: никто не может быть лучшей матерью — tarn mater nulla. А когда говорят о Людовике, то говорят о его уважении и любви: никто не может быть лучшим сыном — tam filius пето». Это выражение Тертуллиана, говорящего о сердце Бога по отношению к людям: никто не может быть лучшим отцом — tam pater nemo[14]. Ибо влияние королевы на своего сына прежде всего определяется набожностью, она, в свою очередь, будет ориентировать в нужном направлении религиозность короля. «Королева-мать хорошо знала, что недостаточно любить Людовика, любить короля и наследника стольких королей, она всегда помнила, что надо любить его еще как наихристианнейшего короля и как старшего сына Церкви»^{27}.

Такими же были и последние заботы Людовика XIII, лежащего на смертном одре. По его воле дофин был торжественно крещен в Сен-Жермене 21 апреля 1643 года. По той же самой воле короля ему в крестные матери была дана принцесса де Конде, а в крестные отцы — кардинал Мазарини. Такой выбор имел огромные последствия. Он был одной из важнейших акций царствования Людовика XIII, которое должно было закончиться через три недели. В лице этого прелата, у которого еще сохранился итальянский темперамент и который еще не был таким известным в королевстве, воплотилась вся политическая воля покойного кардинала Ришелье и его дипломатическое искусство. Несмотря на этот парадокс, новый человек символизировал преемственность, призывал к верности.

Накануне регентства это очень ценные добродетели.

Francorum spes magna

(Великая надежда французов)

Четырнадцатого мая 1643 года ушел из жизни Людовик XIII. Тюренн писал своей сестре, мадам де Буйон: «Поистине никогда и никто в мире так красиво не уходил и не был так верен самому себе. Скорбь двора была весьма незначительной»^{107}. И в тот же день, следуя монаршему принципу преемственности («Король умер, да здравствует король!»), началось царствование Людовика XIV, «Francorum spes magna» («Великая надежда французов», как будет написано на памятной официальной медали^{71}). Этому принцу было 4 года 8 месяцев и 9 дней.

Девятнадцатого мая — в день, когда тело покойного короля было отнесено в усыпальницу Сен-Дени, — герцог Энгиенский, убежденный в том, что не должен быть нанесен урон репутации французского оружия в самом начале нового царствования^{157}, смело атаковал испанскую армию, которая была сильнее его собственной, одержав победу при Рокруа. Мы там потеряли 2000 человек; дон Франсиско де Мелло — половину своих солдат (8000 убитыми, 6000 пленными), 200 знамен и 60 штандартов. Это была «самая крупная победа, каких уже давно не было», — так высказался по этому поводу кардинал Мазарини^{157}. Победителю, герцогу Энгиенскому — будущему принцу де Конде[15] — не было двадцати двух лет. Можно вообразить, насколько символичной показалась его блистательная победа. Перед нашим взором анонимная гравюра того времени: на переднем плане видны, слева направо, королевская корона, лежащая на подушечке; сидящий Людовик XIV, на груди которого красуется орден Святого Духа, в левой его руке, поддерживаемой правой рукой матери, — скипетр; Анна Австрийская тоже сидит, держа свободной рукой лавровый венец; наконец, герцог Анжуйский, малолетний Филипп (Месье — брат короля, позже герцог Орлеанский), стоит одетый, как было принято в те времена, в платье. На заднем плане виден город Рокруа, а в дымовой завесе — достоверное изображение атакующего принца де Конде, то есть в доспехах, но без шлема, в большой шляпе с белыми перьями, как когда-то у Генриха IV. Победив «устаревшее войско» Его католического Величества, герцог Энгиенский укрепил регентство, уберег королевство от нашествия. Под сенью такой славной победы юность короля и его лучших слуг вселяла большую надежду.

Юность Людовика понятие условное, ибо суровый и величественный механизм власти заставляет его присутствовать, возглавлять, представать в роли повелителя, с самого раннего детства, когда просыпающийся рассудок и явное осознание своего достоинства приучают его мало-помалу переходить от видимости власти к ее реальности.

Малыш вершит правосудие с 18 мая 1643 года. Перед смертью Людовик XIII подписал декларацию, ограничивающую власть королевы, когда наступит регентство.

Повелевая, чтобы она «стала регентшей во Франции» и «чтоб она занималась воспитанием и образованием Людовика и Филиппа, а также «администрированием и управлением королевством» до момента исполнения 13 лет старшему сыну, Людовик XIII ограничивал свою супругу вездесущим советом, в который вошли Гастон Орлеанский — получивший звание генерального наместника королевства, принц де Конде — отец победителя при Рокруа, Мазарини, канцлер Сегье, суперинтендант Бутийе и государственный секретарь Шавиньи. Это отняло у регентши всякую верховную власть. Декларация была послушно зарегистрирована в парламенте 21 апреля. А 18 мая, после того, как появилось доверие к намерениям Анны Австрийской — через полтора года она пожаловала должностным лицам верховных палат права дворян первой ступени, — тот же самый парламент пересмотрел так же легко последнюю волю покойного короля. Все проходило согласно старинному церемониалу заседания с королевским креслом. Собрался весь парламент, «все представители палат в робах и шляпах ярко-красного цвета, президенты в мантиях и с бархатными шапочками», вскоре сюда прибыли капитаны гвардий, герцог Орлеанский, канцлер Сегье, наконец, их Величества. На Людовике «была надета фиолетовая роба, его принесли герцог де Жуайез, великий камергер, и граф де Шаро, капитан его гвардии, и посадили в королевское кресло»^{105}. Принцы де Конде и де Конти, герцоги, многие прелаты, маршалы и некоторые почетные гости дополняли ассамблею. Как только все расселись по местам и воцарилась тишина, регентша и мадам де Лансак подняли королевское дитя с его трона^{176}. Тут Людовик пролепетал невнятно то, что в судебном протоколе перевели так: «Наш повелитель король сказал, что он пришел в парламент, чтобы засвидетельствовать свою добрую волю и что господин канцлер скажет остальное»^{105}. Трудно было, согласитесь, ожидать большего от робкого существа, которому не было и пяти лет.

Людовик, бесспорно, был слишком мал, чтобы уловить всю важность события, происшедшего 18 мая. Кто, впрочем, в этот день, мог бы иметь о нем ясное представление? Конечно, не королевский адвокат Талон со своей утомительной и пустой речью. Может быть, Сегье? Может быть, Мазарини? Анна Австрийская заставила покориться Гастона Орлеанского и Конде. Она подобрала совет по своему усмотрению (это открывало большие возможности для Мазарини), могла теперь не считаться с его мнением, отныне совет имеет чисто совещательный характер. В этой игре королевская верховная власть оставалась безукоризненной; абсолютная монархия укреплялась и совершенствовалась. Но у великих вельмож, мало-мальски прозорливых, были причины волноваться, и судейские, которых втянули лишний раз в большую политику, подвергались опасности — дальнейшие события это покажут — и могли дорого заплатить за свою услужливость.

Детство монарха никогда не бывает неорганизованным. Мы иногда думаем, что король пяти или семи лет часть своей повседневной жизни посвящает представительскому креслу, играя роль как актер в комедийном театре. А он не играет, а воплощает в себе короля, он не может раздвоить свою личность. Он всюду король. Он ребенок и король одновременно, не по очереди. Так как он совсем мал, де Жуайез поднял его, усадил в королевское кресло; так как он король, его слова, даже невнятно сказанные, обретут силу закона, а завещание Людовика XIII станет недействительным.

Впрочем, кто узнает, до какой степени каждый официальный жест, каждый королевский акт, поданный тому, кто должен подписать его, понят подписывающим. Отрицать, что король сознательно повелевает или понимает, что подписывает, означало бы допустить двойную ошибку. Это означало бы не признавать, что Людовик XIV был, бесспорно, умный и имел рано созревший ум. Уже в детстве, со слов Лапорта, «он проявлял свой ум, все слыша и все подмечая»^{51}. В пять лет он не может себя вести как монарх в тридцать; но в те же пять лет «он обещает быть великим королем»^{149}. Так выражает свое суждение Контарини, посланник Светлейшей Венецианской Республики. В этом же, 1643 году Людовик принял в Лувре иностранных послов, пришедших его поздравить. Церемония долгая и утомительная, в течение которой маленький король умело себя держит. Когда эти господа обращаются к регентше, он не слушает, но когда они поворачиваются к нему, он весь внимание.

Аудиенции, которые он дает, документы, которые он якобы подписывает, предвосхищают абсолютного монарха. Каждое произнесенное слово (сказанное невзначай, подсказанное и воспринятое) важно для него, для Франции, для того, кто должен его услышать и понять; каждый «подписанный» документ возлагает ответственность на короля и королевство. Будут, конечно, бумаги, подписанные по этикету, обычные, а также королевские акты, имеющие политическое значение. Мазарини, конечно, никогда не говорил своему крестному сыну о мартовском эдикте 1644 года, который подтверждал привилегии мясников Парижа, или о таком же другом эдикте, «предписывающем создание пожизненных должностей восьми присяжных из продавцов, контролеров, оценщиков, весовщиков, осмотрщиков и счетоводов такого товара, как сено», в столице;^{201} но невозможно себе представить, чтобы кардинал не посвятил его в содержание другой декларации, «подписанной» Людовиком в тот же день, по которой амнистировались дворяне, скомпрометировавшие себя при восстании бедняков («кроканов») в провинции Руэрг^{149}.

Заседания парламента с присутствием короля следуют одно за другим, и все они не похожи друг на друга. Будучи семилетним (7 сентября 1645 г.), маленький король, которого долго приветствуют в парламенте, демонстрирует уверенность взрослого^{149}. Королевские дела идут чередой, втягивая того, кто их исполняет, в круг политических или религиозных, престижных или просто человеческих обязанностей. 16 сентября 1643 года Людовик показал герцогу Энгиенскому, что он доволен успешно проведенной кампанией. «Газетт» пишет: «Каждому было приятно видеть ласковое обхождение юного монарха с героем, оно показывало, на что можно надеяться, когда король достигнет более зрелого возраста»^{73}. Следующей весной он, сидя в карете, присутствует на смотре своего швейцарского гвардейского полка в Булонском лесу; он уже вошел во вкус военных парадов. В Великий четверг 1645 года он моет ноги двенадцати бедным из своего прихода (Сент-Эсташ) и обслуживает их за столом. Летом 1647 года по совету Мазарини Людовик едет с матерью осматривать границу: речь идет о том, чтобы мобилизовать дворянство, заставить всех в королевстве осознать силу испанской опасности, так как в этот момент осажденный Армантьер сдается. А ведь этому королю, уже воину, всего лишь восемь лет.

Пятнадцатого января 1648 года Людовик XIV в третий раз авторитетно присутствует в своем королевском кресле на заседании парламента. После пессимистического доклада Омера Талона о кризисном состоянии дел в королевстве он не испытывает, конечно, никаких угрызений совести, издавая непопулярные налоговые указы, которые принимает Мазарини. Вот почему, после того как он в четвертый раз присутствовал (31 июля того же года) на заседании парламента и выслушивал еще раз иеремиаду господина Талона, он очень обрадовался победе, которую принц Конде одержал над испанцами при Лансе: ему кажется, что это главная победа монархии над должностными лицами, слишком уже фрондерски настроенными. Еще до гражданской войны и, конечно, не представляя себе будущего, Людовик знает, кто его враги сегодня: вельможи королевства, объединившиеся уже с 1643 года в группировку «Значительных» и желавшие диктовать его матери свой эгоистический закон; высокопоставленные судейские, особенно «возгордившиеся своей новой славой» в 1648 году и стремившиеся контролировать монархию.

Необычное воспитание

До сентября 1645 года королем, по установленному обычаю, занимались женщины. Отныне по достижении возраста, который Церковь, каноническое право и государство называют «сознательным возрастом» (возраст моральной сознательности, в котором уже умеют отделять хорошее от плохого, или возраст интеллектуальной сознательности), воспитание короля будет доверено мужчинам. В марте 1646 года королева-мать “назначает «кардинала Мазарини на должность суперинтенданта при особе короля для того, чтобы он руководил его образованием и воспитанием, и маркиза Вильруа на должность гувернера (находящегося в подчинении Мазарини) персоны Его Величества»{70}. «Я считала, — уточняет она, — что этот выбор был определен той честью, которую покойный король, мой повелитель, ему оказал, желая, чтобы он был крестным отцом наследника». Вильруа будет наделен незаслуженными почестями, произведен в маршалы (2 октября 1646 г.), и ему будет пожалован титул герцога (15 декабря 1648 г.). Не замечено, чтобы он очень повлиял на формирование личности своего ученика, за исключением того, что время от времени он поддерживал решительные, здравые меры кого-нибудь из нижестоящих по должности, например камердинера Лапорта{51}. Наставник Людовика XIV — это Ардуэн де Перефикс, настоятель монастыря в Бомоне, которому платили 6000 франков в год за то, чтобы он обучал короля истории и литературе, и которого в награду за это назначили епископом в Родез. Перефикс контролирует небольшую группу учителей: Жана Лебе (правописание), Лекамю (счет), Антуана Удена (итальянский и испанский языки), Давира (рисование), Бернара (чтение){149}. Но воспитанием короля не занимаются ни Вильруа, куртизан, лишенный индивидуальности, ни Перефикс, церковнослужитель, больше ханжа, чем духовник. Только Мазарини, вопреки бытующему мнению, отнесся со всей серьезностью к своей должности суперинтенданта.

Ему доверяет королева, которую он приобщает к сложным политическим наукам. Враждебное отношение к кардиналу выказывает Лапорт. Этот странный человек, пострадавший ради королевы во времена первого кардинала, стал в 1643 году большим роялистом, чем сам король — объект его поклонения. Лапорт принялся направлять королеву, доводить до ее сведения слухи, вредящие ее репутации, способствовать ее разрыву с Мазарини.

Анна Австрийская, более верная, нежели принято считать, всегда помнившая прежние услуги камердинера, будет терпеть все это до конца 1653 года. Лапорт из слуги необходимого превращается в невыносимого. Может быть, причиной тому послужило все возрастающее тщеславие: в 1643 году он получил титул первого камердинера Его Величества и дворянское звание и посчитал возможным подменять собой наставника (читает, не получив на это никаких полномочий, по вечерам королю «Историю Франции» Мезре), гувернера (выносит суждение о степени строгости или необходимой снисходительности), даже суперинтенданта.

Еще до того, как Мазарини получил эту должность, однажды в Компьене, в 1645 году, шестилетний король, увидев кардинала, проходящего по галерее дворца «в сопровождении большой свиты», не удержался от громкого возгласа: «А вот и султан!» Его Преосвященству было доложено об этом одним сторонникомдворянином; а королеве-матери — Его Преосвященством, но король отказался сообщить имя того, чью фразу^{51}, что было совершенно очевидно, он повторил.

Так шло воспитание короля, уже умеющего молчать, верного тем, кто ему служит и кто его любит. Он не понимал еще, насколько ценен был для королевства Мазарини, но знал, что де Лапорт любит его (короля) всем сердцем. В 1649 году Лапорт напишет: «Что бы я ни сказал ему, он никогда не выказывал мне неприязни: даже больше, когда он хотел спать, он желал, чтобы я положил голову на подушку рядом с его головой, и, если он просыпался ночью, он вставал и ложился рядом со мной; таким образом, я много раз переносил его спящего обратно на его постель»^{51}. Нужна была Фронда, чтобы Людовик стал восхищаться кардиналом, несмотря на то, что Лапорт постоянно настраивал короля против Мазарини, позволяя себе безответственные высказывания и недомолвки.

[13] Он, «маленький Месье», в 1660 году становится герцогом Орлеанским после смерти своего дяди Месье, Гастона, брата Людовика ХШ.

[14] Никто не может быть лучшим отцом.

[15] Принцем де Конде он будет называться только с декабря 1646 года, после смерти своего отца. Тогда же, в декабре 1646 года, он становится первым принцем крови.