Людовик XIV: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Почти всегда высказывается сожаление о том, что будущий Король-Солнце получил недостаточное схоластическое образование. Людовик это хорошо понимает и, уже будучи семидесятилетним стариком, будет сам говорить об этом в своих беседах с мадам де Ментенон. Вероятно, он будет недоволен тем, что плохо владеет латинским (поэтому Перефикс будет часто уступать место Ламоту Левейе, одному из лучших гуманистов своего времени и воспитателю Месье, брата короля). Он выкажет раздражение по поводу избытка либерализма тех, кому надлежало заниматься его образованием: гувернантки передали его на попечение слуг, Вильруа и Перефикс сделали почти то же самое. Вольтер будет ближе к истине, написав: «Мазарини продлил детство монарха на столько, на сколько смог»^{112}, ибо этот министр, которого мушкетеры Александра Дюма не называют иначе, как мужлан, был, несмотря на свое не очень знатное происхождение, благородным человеком, дворянином, даже аристократом. Он доказал это в молодости на поле боя, он это доказывал каждый день, выказывая уважение к добродетели королевы.

Либерализм, который побудил Мазарини одобрить второй выбор — Ламота Левейе («Несмотря на его пирронизм, — напишет Вольтер, — ему все же доверяли столь драгоценное воспитание»), не позволял ему вмешиваться в мелкие детали воспитания крестника и подопечного. Мазарини ограничился лишь тем, что заставил изменить катехизис, так как эта книга, написанная Годо, казалась ему содержащей некоторые фразы, имеющие двусмысленное политическое звучание. Он не подталкивал Перефикса к тому, чтобы тот как можно раньше начал обучать наследника латыни, однако Людовик XIV узнал довольно рано многие слова и выражения, которые свидетельствуют о глубоком знании языка и о том, что уроки, полученные маленьким королем, могли быть только блестящими. В век гуманистов уроки французского языка, преподанные гуманистом, также могли дать ученику представление о величии античного мира и привить вкус к римской культуре. Прибавим к этому значительный багаж знаний по истории (Перефикс неопровержимо продемонстрирует качество своих уроков, когда опубликует в 1661 году свою «Историю короля Генриха Великого»^{11}); хорошие начальные знания по общественному праву (основные законы и королевские права); солидный катехизис, основанный на декретах Тридентского вселенского собора католической церкви; Священное Писание, в центре которого сияет образ того самого царя Давида, хвалебные гимны которому Людовик XIV будет слышать до самой смерти, того самого короля-мессии, который, несмотря на свои грехи, станет примером для всех королей. К этим начальным, казалось бы довольно ограниченным, знаниям прибавляются математика, рисунок и живые языки.

Только благодаря непрерывному приобщению к знаниям понастоящему становятся королями. «Французы в молодости очень ветрены»^{42}, то есть легкомысленны. Зачем же переутомлять монарха программой, достойной гигантов Рабле? Лучше, чтобы у него была, по признанию Монтеня, «здравая голова, нежели забитая многими сведениями». Осенью 1648 года Перефикс воспользуется заключением Вестфальских договоров, чтобы прочитать маленькому королю курс истории Священной Римской империи и Рейнских стран, дополненный географическими и политическими соображениями^{149}. Можете быть уверены, что Мазарини одобрил эту инициативу. Латинским языком Людовик XIV будет заниматься почти всю свою жизнь, собйрая, рассматривая с восхищением, дополняя, описывая почти каждый день свою коллекцию, самую значительную в королевстве, бесценное ядро нашего «Кабинета медалей». И даже если Антуан Уден не слишком усердствовал в преподавании романских языков, мы знаем, что до смерти кардинала король будет продолжать учиться. С 1658 по 1661 год «шевалье Амальтео, советник и переводчик с итальянского языка», будет давать задания по языку Его Величеству — уроки в полном смысле слова, затем «переводы на итальянский и французский языки “Краткого изложения описания мира”». Тетрадь с упражнениями заканчивается словами: «Уроки для короля здесь кончаются: потому что Его Величество король стал взрослым и потому что великий кардинал Мазарини (sic — так) умер. Его Величество не будет больше заниматься этим языком, которым он уже хорошо владеет, поскольку отныне он полностью занят тем, чтобы дать законы всей Европе»^{172}.

Впрочем, дворянин отличается от простолюдина тем, что его образование не ограничивается школьными предметами. Король изучает не только историю, живые языки, учится считать и излагать свои мысли на письме. У него есть учитель верховой езды, экюйе Арнольфини из Лукки, учитель танцев, учитель фехтования. Флоран Эндре обучает его игре на лютне. Позже испанец Бернар Журдан де Ласаль научит его играть на гитаре. Хоть он и не может сравниться с Людовиком XIII — меломаном, композитором в минуты вдохновения^{122}, заметно, что он явно получил неплохое музыкальное образование. После лютни, гитары он научится играть на старинном музыкальном инструменте — спинете и выберет Этьена Ришара, чтобы тот показал ему принцип игры^{122}.

Мазарини знает, что самые обширные программы грешат неполноценностью. Он считает, что главный предмет обучения главы государства — приобщение его к делам. Он этого хочет и ускоряет этот процесс. Кординал думает, что лучше пригласить короля на недолгое заседание совета, посвященное разбору одного-единственного дела, или просить его присутствовать, но только на одной части очень длительного заседания совета. Очень скоро Мазарини будет настолько удовлетворен успехами своего ученика, что это убедит его лишний раз в правильности своего воспитания. Когда однажды Перефикс доложил Его Преосвященству, что король совершенно не выказывает усердия в учении, попросил употребить свой авторитет и сделать ему выговор, поскольку можно опасаться, что однажды он так же поступит с делами государственной важности, кардинал ответил: «Не утруждайте себя, положитесь на меня: он и так перегружен, ибо когда он приходит на совет, то задает мне сотни вопросов по поводу того, что обсуждается»^{51}.

Кардинал, пожалуй, слишком экономит на доме короля. Но в то же время он каждый день развивает художественный вкус своего крестника и умение отбирать ценное, стараясь сделать из обычного коллекционера настоящего любителя искусства. Искусство для Мазарини — это все, что вечно (рукописи, украшенные миниатюрами, античные вещи, привезенные из Рима за большие деньги, картины великих художников), и то, что ярко сверкает во временной, скоропроходящей жизни, воспитывает чувство прекрасного, помогает выбрать стоящие развлечения, формирует придворных и людей чести. Балы с великолепными убранствами, красивые иллюминации, красивые зеленые насаждения, временные триумфальные арки — все это необходимо для двора. Из Италии Его Преосвященство выписывает «исполнителей (певицу Леонору Барони, кастрата-дисканта Атто Мелани), музыкантов (виолончелиста Лаццарини), композиторов (Луиджи Росси) и управляющих театральными механизированными декорациями (Джакопо Торелли). Министр пытается ввести итальянскую оперу, настоятельно предлагая партитуры Кавалли»^{122}. Не такое уж значение имеет то, что Людовик XIV вскоре частично отказался от этой ориентации, отдавая предпочтение Перро, а не Бернини, Люлли, а не Кавалли. Ведь в основном его взгляды и вкусы были воспитаны Мазарини. Его влияние было очень сильным — и последующие события не замедлят это доказать — и эффективным, поскольку для этого была благоприятная почва: открытая и естественная душа ребенка.

И тем не менее — здесь проявляется искусство воспитателя — суперинтендант при особе короля, руководящий его образованием и воспитанием, всегда помнит, что этот король — еще ребенок. В 1649 году Людовик XIV, смело выступивший против парижского восстания, каждую минуту заботился о том, чтобы быть и казаться королем; и в то же время он играл в войну: «Король заставил устроить форт в саду Пале-Рояля и так вошел в раж, атакуя его, — рассказывает нам Лапорт, — что даже весь покрылся испариной». В 1652 году — такой же контраст и такая же взаимодополняемость поведения. Весной король присутствовал при осаде Этампа; у него «был очень уверенный вид, хотя в него стреляли из пушек и два или три снаряда пролетели совсем близко». А в конце июня он уже находился в Мелене, где, для игры, «заставил выстроить на берегу реки маленький форт; и каждый день туда уходил, чтобы там разыгрывать сражения, в которых участвовал»^{51}. От настоящей войны к игре в войну и от игры к сражению с настоящим огнем маленький монарх переходит с удовольствием и хладнокровием.

Здоровье: первый серьезный симптом

С таким же хладнокровием девятилетний Людовик вынес испытание, причиненное ему серьезной болезнью — оспой, которая в те времена была частым заболеванием и нередко с летальным исходом. Благодаря Антуану Валло, будущему лечащему врачу монарха (он им станет в 1652 году), который вел дневник — бюллетень здоровья короля, который он и его последователи будут вести до 1711 года^{1}, — мы можем воспроизвести волнение двора и все перипетии, связанные с этой короткой, но серьезной тревогой, а также познакомиться с возможностями медицины Великого века.

В алло пишет, что спокойствие королевы и двора было «нарушено внезапной и сильной болью в пояснице (область почек) и во всей нижней части позвоночника, которую Его Величество почувствовал в понедельник, 11 ноября 1647 года, в 5 часов вечера»,^{108} находясь в Пале-Рояле. Королева тотчас вызывает первого врача короля Франсуа Вольтье. Во вторник у Людовика XIV была очень высокая температура, ему пустили кровь. То же самое сделали утром. «Отмечен, — пишет Валло, — хороший эффект от второго кровопускания в тот же день: появление гнойничков на лице и во многих местах тела; и хотя в то время болезнь была известна, она вызвала сильную тревогу во всем дворе». Оспа была признана. Тогда в четверг утром, на четвертый день болезни, «Гено и Валло, самые известные врачи, к которым чаще всего обращались в Париже, были вызваны к королю». Вольтье председательствовал на консилиуме, который был представлен врачами: Гено, Валло и «господами Сегенами, дядей и племянником, первыми медиками королевы». По традиции сначала одобрили лечение, которое было применено. «Ограничились предписанием продолжать использование сердечных лекарств, оговорившись, что надо понаблюдать за развитием болезни и тем, как борется сам организм». Но в тот же день, от четырех до шести вечера, их пациент стал бредить. В пятницу мнения разделились. Валло, которого поддержал его собрат Гено, потребовал срочно произвести третье кровопускание (парижская школа делала упор на кровопускание), но натолкнулся на запрет Сегенов. Это привело Вольтье в сильное замешательство.

«Выслушав противоречивые мнения и считая заболевание серьезным, требующим незамедлительного лечения, первый врач поддержал точку зрения тех, кто был за кровопускание, оно было тут же сделано, что прекратило дальнейший спор, хотя противники этого лечения с шумом удалились из комнаты короля и выразили королеве свой протест, считая средство опасным, противоречащим предписаниям медицины». Король, с которым не советуются, учится таким образом, даже будучи в бессознательном состоянии, вызванным сильным жаром, подчиняться тирании медицинского факультета; точно так в 1649 году, готовясь всей душой к своему первому причастию, он подчинится своим исповедникам. Мы слишком часто забываем об этих двух постоянных факторах, ограничивающих абсолютную монархию, с которыми этот всемогущий монарх считался вплоть до 1715 года.

Хотя требование пустить кровь и разозлило медиков регентши, третье кровопускание «дало хороший результат; к вечеру ухудшения не было, и бред не повторился, и королева, осмотрев все тело короля, признала, что гнойнички-прыщи увеличились во сто крат после вышеописанного кровопускания, подтверждая то, что Валло предсказал во время утреннего осмотра». Двадцать первого, однако, температура поднялась и «все другие симптомы проявились с такой силой, что гнойнички казались совсем подсоXIIIими и стали отвратительного цвета!». Вы сделаете неправильное заключение, предположив, что эти симптомы противоречили своевременности третьего кровопускания; двадцать второго доктора пришли к единодушному мнению: четвертая веносекция. Как только ее сделали, сразу стала снижаться температура. Королю, казалось, стало легче, хотя его мучила жажда. Но священный союз знаменитых медиков, уже упомянутых, был разрушен. Против своих четверых собратьев, предписывающих пятое кровопускание — ввиду превосходного эффекта четырех предыдущих, — выступил доктор Валло, который теперь считал необходимым применение слабительного средства. Он оказал столь сильное давление, что эти господа временно отказались от использования ланцета. Его Величеству предписывают «стакан каломеля и александрийского листа»: через два часа жажда прошла. Очищение «позволило освободиться от газов, распиравших низ живота и особенно желудок».

За двадцать шесть лет до «Мнимого больного» мы могли услышать знаменитое предписание:

Но у каждого времени свои пристрастия, и веносекция не была, может быть, такой уж абсурдной в те времена, когда сильные мира сего ели слишком много мяса с приправами и крупной дичи. Впрочем, если Валло в своем рассказе делает главный упор на безошибочность своего клинического лечения в целом, он говорит так, как будто хочет донести до нас эти сведения о больном и о его близких:

«Король доказал во время этой тяжелой и опасной болезни, что можно было возлагать большие надежды на его огромное мужество, так как в возрасте 10 лет (sic — так) он продемонстрировал веру в себя и твердость, перенося недуги и превозмогая сильнейшие боли во время многочисленных несчастных случаев, которые с ним происходили, никогда не отказываясь ни от кровопускания, ни от надрезов, ни от других крайних мер, предложенных Его Величеству». Это почти стоическое смирение Людовик XIV сохранил до конца своих дней, несмотря на неоправданную легенду о его изнеженности.

Об Анне Австрийской тоже написаны хвалебные слова. «Мужество королевы, — заверяет Антуан Валло, — было восхитительным в этом случае, и ее забота и беспокойство превзошли все ожидания: дни и ночи она не отходила от короля, измученная бессонницей и переживаниями, слегла в горячке, которая, слава Богу, не была продолжительной».

Чтобы триада была совершенной, кардинал тоже получает свою долю похвалы. «Его Преосвященство испытывал сильное беспокойство, видя, что король находится в таком тяжелом состоянии, представляющем крайнюю опасность для его жизни; и, несмотря на всю тяжесть переживания, он не переставая четко вел самые неотложные дела государства»^{108}.

Некоторые из этих приказов, благоприятные для внешней политики, неосторожные, если рассматривать их со стороны системы налогообложения, содержали в своем зародыше Фронду,

Глава III.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

«С самого детства, — напишет Людовик XIV для своего сына, — одно лишь упоминание в моем присутствии о “ленивых королях” и майордомах, управляющих их личными делами, производило на меня тягостное впечатление. Но надо себе представить положение дел: ужасные волнения во всем королевстве до и после моего совершеннолетия;[16] война с иностранным государством, когда эти домашние распри лишили Францию множества преимуществ; принц крови, носящий великое имя, стоит во главе врагов; много интриг в государстве; парламенты узурпировали власть и, войдя во вкус, продолжают ее удерживать; при моем дворе очень мало людей надежных и бескорыстных, и поэтому мои подданные, с виду очень покорные, меня также заботят и вызывают у меня те же опасения, что и самые непокорные»^{63}. А эти «ужасные волнения» (ничего не преувеличено) разражаются всего через пять лет после начала регентства, когда Людовику XIV нет еще десяти лет и его совершеннолетие в соответствии с законом не может быть провозглашено до 1651 года! Можно ли вообразить испытание, вызванное таким политическим кризисом, да еще в таком раннем возрасте? Конечно, «в душах, рано пробудившихся, мужество не измеряется количеством прожитых лет»[17]. Корнель это написал в 1636 году («в год взятия Корби»), в другой ужасный момент для короля и королевства. Но подобное нагромождение опасностей и такой страшный взрыв, как Фронда, трудно было предсказать в 1648 году. Даже опытному взрослому человеку, даже одному из главных представителей нации.

До конца 1647 года, как рассказывает нам маршал д'Эстре, «казалось, что дух кардинала де Ришелье, который управлял так властно всеми делами, продолжал жить как в делах военных, так и дворцовых. Но в 1648 году было все иначе; здесь мы сможем наблюдать такие большие изменения и революции, что всякий, кто знал, как прошли пять лет регентства королевы, сможет лишь удивляться такому быстрому изменению обстановки, возникновению смуты и беспорядков, которые длились до конца 1652 года»^{34}. И не случайно маршал упомянул здесь имя Ришелье; и он абсолютно прав, подчеркивая глубокую преемственность, существовавшую между двумя кардинальскими правлениями. В конце концов, этого может быть достаточно, чтобы объяснить Фронду.

От одного кардинала — другому

Открытие Мазарини кардиналом Ришелье осталось бы одной из самых курьезных тайн нашей истории, истории Франции, если бы мы придерживались упрощенного портрета одноликого Ришелье, резкого и упрямого. На самом деле он был способен предаваться мечтам (политическим, экономическим, мореходным и колониальным), умел писать стихи (даже если его причудливые любовные трагедии далеки от совершенства) и при всем этом был больше похож на Мазарини, чем можно было судить по внешним признакам. Широта его взглядов, присущие ему достоинства и недостатки, дополняющие друг друга и противоречащие друг другу, его скрытая, но глубокая интуиция объясняют, как министр Людовика XIII увидел гениальность того, кто ему будет наследовать.

И наоборот, всем известный трафаретный образ Мазарини слишком скрывает от нас то, что он имел общего с Ришелье. Не говоря уже о шутовских сценках из «Двадцати лет спустя» и «Виконта де Бражелона», где Дюма соперничает с авторами памфлетов на Мазарини, сегодня достоверно известно, что Рец, обманув легковерное потомство, причинил своими писаниями такое же зло Мазарини, какое причинит герцог де Сен-Симон Людовику XIV^{171}. А если провести аналогию между обоими министрами, их политической ориентацией, лояльностью, патриотизмом (да-да, слово подходит даже иммигранту Мазарини!), видно сходство одного и другого. Это сходство обнаружили и изобличили противники кардинала еще в сентябре 1643 года. Сатирическое рондо «Перевоплотившийся Ришелье» начиналось так:

Не умер он, а лишь помолодел,

Наш кардинал, кого весь мир презрел^{157}.

Можно вообразить чувства оппозиционеров, которые в течение пяти лет с интересом наблюдали эту странную мимикрию, однако никто так хорошо не описал это явление, как автор «Нового краткого хронологического курса истории Франции» в XVIII веке^{258}. Он обрисовывает достаточно кратко, вместе с тем оттеняя каждую черту самобытного характера и гениальности обоих министров: «Кардинал Ришелье был более значительным, разносторонним, менее осторожным; кардинал Мазарини был более ловким, умеренным и последовательным; первого ненавидели, над вторым смеялись, но оба были хозяевами государства»^{258}.

Только не надо противопоставлять Ришелье-военачальника Мазарини-дипломату. Один и другой (Мазарини, правда, до назначения его кардиналом) подставляли себя под мушкетные пули и пушечные ядра. Если восемнадцатилетняя власть Ришелье (1624–1642) ознаменовалась двенадцатью годами войны, то из восемнадцати лет министерского управления Мазарини (1643–1661) не менее шестнадцати уйдет на годы войны. Эти цифры, впрочем, мы не должны забывать, если хотим вынести справедливое суждение о личном правлении королевством Людовика XIV. Во-первых, все эти войны объясняют, почему в 1661 году его второе «пришествие» будет встречено с таким облегчением; и, во-вторых, по сравнению с кардинальскими правлениями, правление Людовика Великого не покажется подданным королевства чрезмерно воинственным!

Оба министра, Ришелье и Мазарини, вели войну прежде всего против Австрийского двора. Когда же эта борьба, затянувшаяся до бесконечности, не только не прекратилась, но еще сильнее обострилась, Мазарини вынужден был приложить еще больше усилий, нежели его предшественник: отныне не надо удивляться тому, что основную ставку он сделал на сухопутные армии и пренебрег флотом (хотя в 1643 году флот покрыл себя славой в Картахене, благодаря Майе-Брезе^{274}) и заморскими владениями. Итак, одни и те же причины определяли политику одного и другого, она могла отличаться по форме, но всегда преследовала одни и те же цели.

Для нужд этой нескончаемой войны сначала Ришелье, а потом Мазарини, то есть они оба, должны были не только набрать солдат в армию, но также их вооружить, экипировать многочисленные войска, обеспечить их снабжение, организовать биваки, обеспечить их продовольствием и обмундированием. Они создали, а затем развили всю административную инфраструктуру, где военные комиссары были главной движущей силой. Между государством судебным (государством XVI века) и государством современным, каковым будет административная монархия (1661–1789), существует государство, которое иначе не назовешь, как военное. Оно мало-помалу сменяет предшествующее, как римская диктатура подменяла, в случае опасности, консульскую власть. Оно служит переходом к государству современному, где главенствует бюрократия.

[16] Это совершеннолетие было провозглашено в Парламенте 7 сентября 1651 года.

[17] («Сид»).