«Это все – твоя вина».
«Ну что, уже чувствуешь себя героем?»
Не все были в восторге от этого нового видения. Если раньше нас часто спрашивали, захотят ли люди играть в игру, которая заставляет их чувствовать себя плохо, то теперь нам задавали еще один вопрос:
«А что, если люди перестанут играть?»
Я всегда отвечал одно и то же: «Если игра вызовет у них ощущение дискомфорта, им стоит перестать играть». Я мог позволить себе так говорить, потому что знал: они не перестанут. Они будут играть дальше, потому что мы приучили их к мысли, что они – хорошие парни. Неважно, насколько все плохо, в конце все устаканится, потому что так всегда бывает, когда ты герой. Нужно только добраться до конца и победить Конрада. И тогда всю их вину смоет прочь.
Вот что я имел в виду, когда говорил, что Волкер и игрок – одна личность. Так и есть. Все мотивации Волкера в игре созданы таковыми, чтобы отражать мотивации кого-то, кто в эту игру играет. Поэтому в конце игры, когда Волкер понимает истинное положение вещей, ему предлагают принять вину за содеянное. Стоя лицом к лицу с Конрадом-галлюцинацией, игрок подносит пистолет к голове и решает, сможет ли он жить после того, что натворил. Выбор прост: застрелить Конрада или застрелиться самому.
Когда игра вышла, некоторые игроки посчитали такой выбор нечестным. Они чувствовали, что мы, разработчики, заставили их сделать ужасные вещи и столкнули на них вину. Эти люди не поняли самого главного.
Если Волкер был игроком, то Конрад – разработчиком. Джон Конрад не получал приказ эвакуировать людей из Дубая, он вызвался добровольцем. Так же как и студия Yager изначально предложила свои услуги 2K. Все они оказались посреди бури. Полковник и студия отчаянно пытались придать некий порядок своим словам и действиям, но со временем и игра, и ее разработка становились все более мрачными. В итоге оба построили одно и то же – город, подчиняющийся законам, объятый ужасом и скованный постоянным противоборством. Узнав об этом, Конрад предпочел свести счеты с жизнью. Он оставил свое создание для кого-то, кто захочет в нем разобраться. Это то, что делают разработчики, когда их игра готова.
Мы строим мир и отходим в сторонку, чтобы игроки могли его зачистить.
Spec Ops: The Line – это не военная история. Это история о нас с вами.
Я дал Лису понять, что точно не собираюсь оставаться в Берлине дольше чем на две недели за раз. Он согласился, и я сменил квартиру в восточном Берлине на номер отеля с вмонтированными в стены телевизорами, на которых без остановки крутили «Большого Лебовски». Моя теория о том, что я умер и попал в ад, находила все новые и новые подтверждения.
В декабре, когда мы с Лисом оба оказались в Берлине, я сказал, что хочу перебраться в Даллас. Мой дедушка постоянно попадал в больницу. Мама порвала связку и не могла двигать правой рукой. Да и все прочие мои родственники были уже старыми и старели день ото дня. Я хотел быть рядом, чтобы помочь им, в том числе из-за ощущения, будто теряю ценное время.
Я знал, что многого требую, и поэтому предложил Даллас вместо своего родного города. Вместо шестичасового перелета от семьи меня будет отделять трехчасовая поездка. А из международного аэропорта Далласа я смогу отправиться в любое место, куда меня только захочет отправить Лис. Это был идеальный компромисс.
– Давай обсудим это после Нового года, – сказал он. Эта просьба показалась мне справедливой, и я согласился.
Когда я вернулся к этой теме в январе, он ответил:
– Сперва закончи сценарий, тогда и поговорим.
Он не хотел отпускать меня, пока работа не будет сделана. Опять же, я все понимал.
К февралю сценарий был готов. Мы полетели в Берлин, чтобы передать его студии. Спустя неделю совещаний все изменения были одобрены. На обратном пути я снова завел свой разговор.
– Сейчас для этого не лучшее время, – сказал Лис. – Можем вернуться к этой мысли в июне-июле.
Я ответил: «Понимаю». И я правда все понимал. Так же Лис обходился с нежелательными ситуациями. Он не любил говорить «нет». Вместо этого он раз за разом откладывал принятие решения на потом, пока собеседник не понимал намек и не переставал задавать вопрос.
Сложно понять, когда ты добрался до конца дороги, потому что он напоминает непроторенный путь. Гладкий асфальт сменяется неровной землей и камнями. Ты продолжаешь жать на педаль в ожидании, что дорога снова выровняется. Но лишь когда черное полотно растворится в твоем зеркале заднего вида, ты поймешь, что оно и впрямь закончилось. Но продолжишь ехать, ведь остановиться сейчас – все равно что признать: ты уже проехал зазря множество километров. И ты едешь, отчаянно пытаясь высмотреть другую дорогу. Если ты найдешь ее, то все будет в порядке. Ты больше не заплутаешь. Не в этот раз. Никогда.
– Теперь, когда сценарий готов, я думаю немного отдохнуть. Если ты не против.
– Хорошая идея, – сказал Лис. – Ты выглядишь выгоревшим. Сколько времени тебе надо?
– Три недели пойдет?
– Да, три недели – это можно. Тебе это пойдет на пользу.
Вернувшись на следующий день из Берлина, я собрал все свои пожитки и вызвал компанию, занимающуюся перевозками. Спустя 48 часов я сидел в самолете, летящем в Даллас. К концу недели я снял новое жилье.
Куда проще было бы уволиться, но я не мог заставить себя это сделать. Казалось, что уволиться – значит признать свой провал. Нужно было, чтобы Лис сам уволил меня. Это было бы для меня спасительным актом милосердия, ложью, за которую я мог бы держаться в будущем, оглядываясь назад и гадая, где я свернул не туда.
Он меня не уволил.
15
Во тьму
В Далласе я поселился в квартире с одной спальней и редко покидал гостиную. Карточный столик и складной стул были моим офисом, кушетка была моей кроватью. Каждый день с восьми до одиннадцати утра я был на связи с Германией, а по вечерам – с Калифорнией.