Во время мозгового штурма бывает весело обсуждать вопросы в духе «кто?», «где?» и «когда?». Набрасывать идеи и чувствовать, как адреналин поступает в мозг вместе со свежей концепцией – это очень увлекательно. Но такой подход может завести вас в лабиринт и оставить одного без карты. Новые идеи – все равно что новые отношения. Они возбуждают, заводят. Кажутся чистыми и лишенными изъянов. Но стоит свыкнуться с новой идеей, как она превращается в старую. Возбуждение уходит, стены покрываются трещинами. Ты спрашиваешь себя, как ты мог быть настолько слеп. Эта идея никогда не была хорошей. Ты можешь придумать что-нибудь гораздо лучше. Ты снова начинаешь мозговой штурм, ты всем нутром ощущаешь знакомое приятное чувство, по коже идут мурашки. Вот оно, думаешь ты. Это гениальная идея. И весь цикл начинается заново. Все попадают в эту ловушку. Придумать идею легко, и это практически сразу доставляет удовольствие. Такая мгновенная награда не требует никакой последовательной проработки идеи. Приятно, но убийственно для творческого процесса. Великая идея способна поднять тебя до небес, но процесс ее реализации задавит тебя ниже плинтуса. Если ты подсядешь на постоянное выдумывание новых идей, то любая возникшая на творческом пути преграда будет отбрасывать тебя назад, и ты никогда не сдвинешься с места.
Памятуя успех BioShock, Лис хотел удвоить ставку на смелость и мрачность.
– Нам нужно что-нибудь сюжетное, – сказал он. – Что-нибудь, заставляющее задуматься. Чтобы игроки закричали: «Ебаный в рот, во что я только что поиграл?»
Арт-директор студии Yager Матиас Вайз поддержал идею и нарисовал концепт-арт, на котором Дубай был наполовину похоронен под пустыней. За этим не было какой-то конкретной причины, это просто выглядело круто. В обычных обстоятельствах я бы от такого сразу отмахнулся. «Круто» – одно из тех бессмысленных слов, что постоянно всплывает во время разработки. Оно не значит ничего и значит все сразу – это культурная темная материя. Параметры крутости субъективны. Можно сказать, что ничего крутого не бывает, но мы постоянно доказываем себе обратное: тем, какие шмотки носим, какую музыку слушаем и в какие игры играем. Крутость – жизненная сила развлечений, нацеленных на широкую аудиторию. Жизнь создателей поп-культуры насквозь пропитана крутостью до гробовой доски. Поэтому «круто» – самое опасное в игровой индустрии слово. Мы гонимся за концепцией, которую невозможно определить, и ужасаемся мысли о том, что она от нас ускользнет. А человеком, который боится, легко управлять.
Но в этом конкретном случае мне пришлось признать, что покрытый песком Дубай выглядел реально круто.
Вооружившись этой картинкой и указаниями Лиса, я написал сюжет длиной в одну страницу. Получилась вольная импровизация на тему «Апокалипсис сегодня» – под этот фильм почему-то еще не пытался закосить ни один военный шутер. В центре истории был полковник армии США, который наплевал на все правила и захватил власть над заброшенным и занесенным песками Дубаем. Трио оперативников группы «Дельта» посылают в разрушенный город, чтобы найти полковника и устранить его.
Я не заморачивался с именами персонажей, когда писал одностраничные сюжеты. На этом этапе нет никакой гарантии, что что-то из написанного войдет в игру. Любое начинание может завести в глухой тупик, и очень скоро. Это напоминает работу на ранчо – там ты тоже не знаешь, как зовут корову, которую ты ешь на ужин. Тем более что в истории про войну легко объяснить сюжет без необходимости называть персонажей по именам. Я величал всех по званиям. У нас был подконтрольный игроку персонаж – Капитан; два его товарища по отряду – Лейтенант и Сержант; и, наконец, злодей – Полковник. Тут бы и делу конец, но возникла одна проблема: я тот еще обжора. Люблю поесть до отвала, особенно нездоровой пищи. Чем вреднее – тем лучше. К жареной курочке я питал особенную страсть. Если я видел ее по телевизору или у кого-нибудь на тарелке, то не мог воспротивиться соблазну заказать ее и себе. В противном случае меня снедала зависть. Поэтому мне оказалось непросто раз за разом вбивать в документ слово «Полковник». Чем дольше я работал над текстом, тем больше слюны выделял мой рот. Вскоре я уже не мог думать ни о чем, кроме поездки в ближайший ресторан KFC ради возможности возложить свой пищеварительный тракт на алтарь полковника из Кентукки в белом фартуке. Если бы этот сюжет попался на глаза кому-нибудь, кто любит жареную курочку так же сильно, как и я, то он бы упустил всю суть. Полковника нужно было переименовать. Иначе все мои старания выльются лишь в пропаганду фастфуда.
Когда дело доходит до сочинения имен или названий, мой любимый метод – подглядеть их где-нибудь. Если я мог увидеть чье-нибудь имя, не отрываясь от рабочего места, оно часто попадало в мои сюжеты. В тот день на моем столе лежала книжка «Сердце тьмы». Я прочитал имя автора – Joseph Conrad. Джозеф Конрад. Ну, это было слишком уж в лоб. Надо было сделать отсылку чуть менее очевидной. Так что я поменял латинскую букву «C» в фамилии на латинскую букву «K». Вуаля! Проблема решена.
Мысленно я помолился серии файтингов Mortal Kombat, да славится имя ее, да пребудут кровавыми фаталити ее, спасибо ей, что доказала: «K» выглядит круче, чем «C».
Я отправил свои наброски Лису и отправился домой.
– Эй! – он подозвал меня, как только я снова переступил порог офиса. – Гениальная работа.
Видимо, испытанный мной шок отразился на моем лице, потому что Лис тут же сдал назад:
– Я имею в виду… хорошая. Хорошая работа. Неплохая. Работать можно.
Его похвалы становились все более скромными, но это было уже не важно. Лис не смог совладать с возбуждением и пропизделся. Моя работа была гениальной, а значит, и я тоже. Он выслал мою страничку в студию Yager. Я отправился домой в полной уверенности, что разработчикам все понравится. Я напишу эту ебучую игру, и никто не посмеет встать у меня на пути.
Спустя несколько недель я сидел в комнате для совещаний в студии Yager и пялился на сидящего по другую сторону стола писателя, которого разработчики наняли, чтобы превратить мою идею в полноценный сценарий. Будем называть его мистер Саншайн.
Я заговаривался, как это обычно бывало, когда я впервые общался с незнакомым мне человеком наедине. В личном общении я очень застенчив. Мне нужно встретиться с человеком несколько раз, чтобы расслабиться и быть в его присутствии собой. Но в профессиональном плане у меня такой проблемы не было. Если я говорил с кем-то по работе, все мои уязвимости как рукой снимало. Плевать, если я произведу плохое впечатление. Мы здесь собрались ради работы, а не для поиска новых друзей. Чтобы справляться с диалогами на отвлеченные темы, я выработал особую форму бессвязной болтовни, которая помогала растопить лед.
Для начала нужно было сказать, как я устал, а я всегда уставал. Потом рассказать несколько самоуничижительных историй про еду, фильмы или постыдные удовольствия. Если разговор стопорился, я возвращался к предыдущей теме и соскальзывал с нее в рассказ о какой-нибудь из моих многочисленных иррациональных фобий. Это все была бессмыслица, но в том и был смысл. Собеседнику было комфортно, потому что я производил впечатление идиота. А мне было комфортно от мысли, что после такого шоу я едва ли мог выставить себя в еще более позорном свете.
Мистер Саншайн вежливо улыбался, пока я нес свою привычную околесицу.
– Я посчитал и выяснил, что за месяц провожу примерно 30 часов в огромной жестяной банке, летающей над Атлантическим океаном. Звучит безумно, если сказать это вслух. Когда-то полеты меня потрясали. Я просыпался в одном месте, а спустя несколько часов оказывался на другом конце света. Теперь мне кажется, будто я живу взаймы. Искушаю судьбу, понимаешь? Каждый раз, когда самолет попадает в зону турбулентности, я думаю: «Ну вот и все!» Достаю iPod и нахожу песню, под которую не грех умереть.
– Это какую песню? – спросил он.
Я поколебался, прежде чем ответить:
– For Crying Out Loud Мита Лоуфа.
Это была правда. Под седьмой трек с альбома Bat Out of Hell я был готов умереть. А колебался я потому, что заметил: весь мой цирк работал лучше, если я выставлял себя немного пристыженным. Не знаю, зачем я это сделал, ведь музыка Мита Лоуфа и Джима Стайнмана – гребаное национальное достояние. Ну да ладно. Надо подыгрывать своей публике.
– Я думаю, это здорово, что вы относитесь к этому так спокойно, – сказал мистер Саншайн. – Значит, вы примирились со смертью.
– Знаешь, что реально забавно? Когда я думаю, что мой самолет вот-вот упадет, я в порядке. Но если бы по этому столу прямо сейчас пробежал паук, я бы обосрался. Ну и как это называется? Получается, я скорее готов умереть в жуткой аварии, чем взглянуть на крошечную мерзость с восемью лапками.
Мистер Саншайн посмотрел мне в глаза и без тени сарказма сказал:
– Вы не задумывались, что ваш страх пауков может исходить от генетического воспоминания, отправленного в прошлое вашими наследниками, которые живут в будущем, где арахниды эволюционировали и стали охотиться на людей?
Мне оставалось только заткнуться.
Я не мог прочитать этого парня. У него были такие пустые глаза, какие бывают у социопатов и идиотов. Может, он понял, что моя околесица была лишь представлением, и решил таким образом вербально бросить мне палку в колесо. А может, он был сумасшедшим. И я тут не продвигаю эйблизм. Настоящие психические заболевания и тенденции к саморазрушению – это я все могу понять. Но есть еще такой тип безумцев, которые по своему желанию отрицают тот мир, который нас окружает. Я понятия не имел, что именно пытался проделать мистер Саншайн. Но он напугал меня до смерти.
Тем же вечером я организовал совещание с мистером Саншайном и еще несколькими ключевыми в команде лицами. Я решил, что неплохо бы начать недельку с того, чтобы разобраться, кем будут наши главные герои. Это было первое совещание, которое я проводил в стенах Yager, поэтому начал с шаблонной ободряющей речи, чтобы хорошенько завести свой отряд.