— Не выдавай меня, чаруша, — попросил истово. — Мало у меня друзей, а так вовсе никого не станет. А один я, боюсь, не смогу, не вытяну.
— Не страшись, не выдам. Понимаю, каково тебе.
— Неужели? — не сдержался Милий.
— Истинно так. Я, когда уразумел, что могу видеть по-особому, тоже не обрадовался. На что мне, думал. Зачем мне. Я ж того не просил. Однако деваться некуда было, учился жить с этим…
Милий помолчал, искоса разглядывая чарушу.
Тот лицо потер — духота довлела, как пред грозой — с глаза нашлепку кожаную убрал.
— Ну а…свойственники твои как же?
— Померли все. Долго я один был, долго сам по себе бродил. Веришь ли, словом не с кем было обмолвиться. Иной раз слышал, как тишина звенит…покуда друг хороший не встретился.
— И что же, не боится тебя твой друг? — Справился Милий с замиранием. — Не отступился, как прознал? Мормагон, это же…худое, распоследнее то дело!
Чаруша фыркнул.
— Вовсе не худое, экая глупота. Оно, умение, как меч или лук да стрелы, от человека зависит. Ты вот человек хороший, добрый. А друг меня тот многому выучил.
— Биться?
— Многому, — вздохнул Сумарок. — Но, в основном — улыбаться да радоваться. Песни петь, танцы танцевать…Свистеть.
— Свистеть? — удивился Милий.
— М. Ну вот так…
На руках откинулся и легко, ладно высвистал что-то печальное, за душу берущее.
Милий задумчиво улыбнулся.
— Хорошее умение, — сказал шепотом.
— И я так полагаю.
Посидели оба молчком.
— Послушай, а что у тебя…с глазом? Я думал, ты слеп на одну сторону.
— Так и было. Случилось вещую птицу выручить, она мне глазок свой и подарила. Но со временем мертвеет, костенеет. Раньше и побеседовать можно было с ним, а нынче все молчит…Скоро, видимо, наново окривею.
Милий нахмурился, сопереживая.
— А этот твой друг, который умеет и знает многое, не поможет?
— Вот уж это знать ему не к чему, — резковато отозвался чаруша.
Милий подпер кулаком подбородок, пряча улыбку.
— А я думаю, надо сказать.
— Ты Алорану вот скажешь?
— Я не…
Чаруша вдруг замер. Мягко прихватил Милия за челюсть, повернул к себе.