— Тут соглашусь, — поддержал Шпынь. — Подсоблю.
Наново спустились на первый ярус. Чаруша Милию что-то втолковывал негромко, а тот молчал, да один только раз головой покачал упрямо.
Шпынь эту его манеры хорошенько усвоил: видать, надумал чего.
От нехорошего преддверия загривок ажно закололо.
Пока Шпынь с Царой лавку выбирали — тяжелую, резную-расписную — да к дверям тащили, чаруша подле них встал. Поглядывал беспокойно.
А Милий возьми, да тихой сапой к стене, да спиной-затылком к бревнам и прижался.
Шпынь лавку мигом бросил, кинулся — чаруша его споймал ловко, руку закрутил, навзничь уронил.
— Не лезь! — сказал строго.
Цара бросилась — под горло ей меч приставил.
— Нет, — сказал.
Шпынь трепыхнулся, но чаруша проклятый так ему локоть на спину завернул, что Шпыня как жука булавкой пронизало.
— Ах, ты …, …, … ! — заругался Шпынь.
— …, — поддержала Цара.
— Да утихните вы, сквернавцы! Смотрите!
Оба и так глядели, во все глаза.
Потянулись-поползли вновь к Милию узорчатые тени, только отступать он не стал.
Не побежал.
Вот коснулись, вот легли на белую кожу, вот вплелись в белые волосы…
Вздохнул Милий, распахнул глаза.
Поглядел на Шпыня.
— Нет! — вскрикнул тот, рванулся, боли уже не слыша.
— Гори, — сказал Милий одними губами.
Вострепетал воздух, прянуло жалом-жаром. Чаруша одним движением лавку подхватил, да дверь и рассадил. Ливанул свежий воздух, ярче вспыхнул огнь.
Шпынь заорал, но Цара вцепилась в него, не дала сорваться, прочь потащила.
У Шпыня глаза как рыбьим пузырем затянуло. Видел только фигуру, пламенем объятую. И вдруг к фигуре той из ниоткуда шагнула белая девушка. Обвила, обняла, прижалась…
Никогда прежде не знавал Шпынь такой муки. Вот уж подлинно — ненадобный!
Чаруша же, сказав что-то, пригнулся да и кинулся-метнулся в огонь.
Шпынь извернулся, саданул локтем Цару, и — следом.
Разбежался-раскатился огнь по жилам черным, точно по масляным веревкам. Горел сруб, точно стог пересохший, стонало гибнущее дерево, а Милий так и замер, руки раскинув, будто жара не чуял.
Чаруша же оружие свое диковинное не обернул против белой девушки. Кажется, говорил ей что-то — в гаре, в шуме не слыхать было. А только дева коснулась губами лба Милия и кивнула чаруше.