— Как если бы рисунки эти, узоры древесные, в лицо сливаются…в лицо али фигуру…каждый раз разное. Мигнешь — переменится. Что это могло бы быть?
Воззрился на чарушу с надеждой. Прочие также таращились.
Чаруша нахмурился, головой покачал.
— Не припомню такой чуди.
Шпынь аж подпрыгнул.
— Тогда на кой ляд ты нам сдался?!
Чаруша поднял ладонь.
— Одно скажу, что точно не сенница. Может, поперву она и мыкалась тут, да либо спугнули, либо пожрали… Расскажи, Милий, существо это…Назовем его прокудой, раньше пыталось тебе навредить?
Милий неуверенно плечами повел, зацепил пальцами колени.
— Ты спросил, я только задумался…сплю крепко, а тут начал просыпаться ночью, и все будто бы от того, что смотрят на меня. Умом понимал, что некому бы, а все одно — беспокойно. Иной раз идешь по лестнице — ровно кто в затылок холодом дохнет… Правда, если Алоран в горнице ночевал, не было ничего…
Цара глаза выкатила, подскочила, зашипела по-змеиному:
— Когда это он в горнице ночевал?! В обход меня?! Вот прокуда, прокуда ты и есть!
Чаруша же только руку поднял.
— Значит, присмотрело оно тебя. Сперва сил набиралось, после за скотину взялось, а теперь решило и тебя прихватить.
— Но зачем? — в один голос вскричали Шпынь и Цара.
Сердито посмотрели друг на друга.
— За Милием отроду никаких худностей не водится! — в сердцах сказал Шпынь.
— Правда то, — нагнула голову Кривозорка. — Я его с младых ногтей нянькаю. Всегда был отшибленным, но не хулил, не губил, не корыстничал, чужое не бирывал. Девкой ему родиться, так от женихов бы отбою не было, князева бы сынка причалил к дому...
— Ага, про тебя то же сказывают, — фыркнул Шпынь, вступаясь за друга.
— Хорошо, что скотинку переселил, — вздохнул Милий. — Перепугались бы, бедные.
Чаруша посмотрел на него.
— Хорошо животину разумеешь?
— Лучше всех! Будто язык птичий проглотил!
Чаруша почему-то нахмурился, а Милий сердито взглянул на Шпыня.
Тот лишь руками развел — мол, что такого-то?
Чаруша меж тем насторожился, поднялся.
— Идет, — так молвил.
Цара шумно вздохнула, за сабельку ухватилась.
Милий со Шпынем к окну забранному попятились.
Чаруша же вдруг нахмурился, ладонью перед собой помахал.