— Сын мой где? — спросил тихо.
На дом полыхающий и не глядел.
Закланялсь стража, в ноги повалилась.
— Не гневайтесь…
— Сын мой где?!
— Я здесь, батюшка! — Милий, с послугой Шпыня, поднялся, склонил голову покаянно. — Не губи друзей моих, батюшка, не губи стражу верную, я один за все разорение ответчик.
Жилы-желваки заиграли на лице Самовита.
Спешился с коня рогатого-деревянного, пеной зеленого укрытого, да вдруг схватил сына в охапку, над землей приподнял.
Шпынь выдохнул.
Кажется, обошлось. Тут и лекарь приблизился труском, из тех, что с ватажными ходил, повели Милия прочь под белы руки…
Ударило тут Шпыню в голову — опять ведь чаруша железо свое куда-то задевал! Вот спросить бы! Закрутился, рыжего выискивая.
А того и след простыл.
***
Секач-Самовит по горенке похаживал, плеткой по сапожкам постукивал.
— Стало быть, сдружился ты с Милием?
— Сдружился, — отвечал Шпынь.
— Права Цара. Негоже сыну моему с отребьем уличным якшаться, — сказал Самовит.
Шпынь кулаки сжал, но и слова поперек не проронил.
— Посему, — продолжил, — беру тебя в дом, ближником. Станешь Милию охранителем. В дружину домашнюю на выучку пойдешь.
Шпынь аж задохнулся. В зобу сперло. Никак не ждал он подобного, гадал — катиться ему с красного крыльца кубарем опосля всего…
— Тебя как прозывают?
— Шпынем.
— Ты мне это брось! Никаких погремушек уличных, собачьих! Мать с отцом как подарили?
— Алоран.
— Алораном в дом и беру. Ступай теперь, сына порадуй.
Шпынь…Алоран поясно поклонился, вышел. Уже на полпути спохватился, что не справился, куда идти-то.
На крыльцо выбрался.
Солнце играло, ветерок теплый волосы ерошил. Сладко пахло цветущим садом. Смеялись где-то девки-работницы.