— Ты молвил, ровно не одна сущ здесь сидит? Верно ли? — справилась Цара, на ладони снасти рассматривая.
Будто и впрямь гвоздики, под крюки рыболовные перекованные, с острыми носиками.
— Сенница была, тень-узорочье бродит, да еще нечто мне невидное, холодное. Будто цепляю краем глаза, а форму разобрать не могу.
— А приколачивать чем? — влез Шпынь.
Цара фыркнула.
— Лбом твоим, жердяй-левенец.
Шпынь открыл рот, отмолвиться, каким еще цариным местом можно те гвоздочки вбивать, да устыдился.
— А вот железом, из коего огневые облатки кованы, — предложил Милий мирно, светец свой поднимая. — Оно, сдается, твердо довольно, а дерево — мягкой породы.
За работой так и вышло, что разбрелись попарно. Чаруша строго наказал за узорами следить: буде зашевелятся-поползут, сразу от стен прочь.
Сам на потолок поглядывал, но ничего больше оттуда не валилось.
Милий рядом с ним старался, а у дверей резных вдруг остановился.
— Матушкины покои, — сказал с печалью, с сердца сокрушением.
Чаруша положил руку ему на плечо, чуть сжал.
— Там тоже надо гвоздочки зацепить.
Милий кивнул. Отворил створы, первым порог переступил.
Заговорили, только когда крючки рассадили по дереву.
Спросил чаруша, Милия от дум отворачивая:
— Скажи, Милий, отец твой человековой породы, а про мать что примолвишь?
— Снежницей была, батюшка говаривал…
Чаруша кивнул.
— Здесь жила, и умерла здесь же?
Милий молча голову нагнул.
Чаруша вздохнул глубоко. Поправил огонек, который ловко на плечо зацепил.
— Значит, мормагоном ты от нее пошел.
Милий ахнул, вскинулся. Пополовел весь.
— Да как ты…
— Догадался. Языки птичьи, да животныя, да рыбьи ты знаешь, опять же…
Помолчали.
Чаруша первым на пол опустился, на половичок шитый, Милий — следом.