советовал, примочки с мочой? Вижу, затягивает, через неделю, другую плясать
будешь!» Но сейчас под холодным дождем нога, кажется, болит пуще прежнего.
Дошла наконец наша очередь до «санобработки». Это очередное издевательство.
Ледяная вода из шлангов окатывает с головы до ног, а довольные фашисты орут во все
горло: «Рус, вша не будет!»
После начался отбор раненых и больных в лазарет. Мой сосед, низкорослый
младший лейтенант-сапер, рассоветовал туда идти: опять эти изверги какую-нибудь
пакость придумают. Я согласился, и с тех пор Василий Гуляев стал моим спутником и
другом по лагерному житью-бытью. Чем-то он напоминал Василия Пожогина — такой
же простодушный, рассудительный. В бараке мы легли рядом на верхних нарах.
Каждый застлал свое «ложе» трухлявой соломой, пахнущей гнилью и мышами.
Судя по старинным кирпичным зданиям, наш концлагерь помещался в военном
городке, где перед войной дислоцировалась какая-то наша часть. Две огромные
казармы, в сотне метров от них — сравнительно новое штабное здание, где теперь
расположилось лагерное начальство.
Невольный интерес привлекли спортивные снаряды, установленные на широком
плацу. На первый взгляд они казались поломанными. Но присмотрелся и ужаснулся:,
они же предусмотрительно оборудованы, как место для наказаний! К перекладинам
прикреплены охватывающие ремни, с перил лестниц змейками свисают веревки.
На другой день, едва рассвело, нас вывели на плац. За ночь он покрылся снегом.
Под истошные крики охранников и лай овчарок построились в ряды.
— Внимание, внимание! Чтоб культурно жить, будем делать гимнастик. Слюшай
всем! Ры-сью марш!
Ряды дрогнули, люди сразу смешались, сорвались со своих мест. Под нами
хлюпало, ноги скользили, разъезжаясь в стороны. А тем временем тот же визгливый
голос верещал: [149]
— Ложись! Все — на земля!
Кто-то впереди упал, на него налетели сзади. Образовалась куча барахтающихся
тел. И вот тут на нас спустили овчарок. Они врезались в людскую массу, рвали зубами,
царапали когтями лица, спины, руки несчастных, раздирали одежду. Крики, лай, стон,