— Внимание, внимание! Наш поезд отправляется. Германское командование
предупреждает о всяких попытках к бегству. Ехать только сидя, всякое желание
подняться в вагонах на ноги будет подавляться огнем. Нельзя двигаться, разговаривать,
смеяться. Это карается смертью. В добрый путь, красные командиры. Вам предстоит
веселое путешествие. Вам обеспечено будущее нашим фюрером и Великой Германией!
Даем практику, как будем ехать!
Громкоговоритель замолк, и сразу по нашим вагонам-коробкам ударили
пулеметные очереди. Те, кто стоял, повалились на сидящих. Лежать на полу никак не
позволяла неимоверная теснота.
Ехали долго. Короткие дни сменялись долгими ночами. Мы не спали, скорее,
забывались в тяжелой и изнурительной дреме. Ночное бдение переносилось особенно
мучительно: нам просто не давали спать. Во время стоянок на соседних
железнодорожных путях останавливались немецкие воинские эшелоны, следовавшие
на фронт. Тогда вслед за пулеметными очередями над нашими головами разносилось:
«Рус, пой: «Бронья крепка, и танки наши бистры!», «Найн, тавай эту... «Любьимый
город мошет спат спокойно!».
Мой сосед, капитан-танкист, раненный в голову, не смыкал глаз ни днем, ни
ночью. Шептал черными губами: «Глумитесь над нашей бедой, сволочи. Но придет ваш
черед, тогда узнаете!»
На четвертые или пятые сутки поезд наконец остановился, и на фронтоне
небольшого старинной кладки здания вокзала мы прочитали: «Владимеж», а чуть ниже
— «Владимир-Волынский».
— Вот куда нас занесло! — оживился капитан-танкист. — Отсюда же я войну
начинал. Ох, и дали тогда по зубам этим мерзавцам!
Кто-то вполголоса заметил: «Тише, не на трибуне». А он в ответ: «Это на своей-то
земле шептаться? Черта им лысого!» [147]
2
...После ужина дядька Михалко погасил лампу и, укладываясь на скрипучем
диванчике, долго ворчал на свою безнадежно больную жену. За столом он поднес мне
стаканчик мутной свекольной самогонки, но хозяйка бурно запротестовала: «Не смей!