Поздним вечером нас водворили в опутанный колючей проволокой лагерь на
окраине города Лубны. Голод уже не ощущался, лишь сильно хотелось пить. И тут
немцы вытащили резиновые шланги, брызнула вода. Гурьбой бросились люди с
консервными банками и пилотками в руках. Но им в лица ударило вихрем брызг.
Конвоиры издевательски захохотали: «О, рус, как это, умывался с дороги? Так? Тепер
ушин кушайт!»
Зябли пленники в намокшей одежде под открытым осенним небом. Усиливался
резкий порывистый ветер. И вдруг чья-то рука легла на мое плечо и тихий голос
произнес: «Товарищ лейтенант, это я — Еременко». Боже мой, наш связист, откуда?! Он
же остался за Сулицей, когда к нам подкрался баркас с фашистами. «Вот плащ-палатка,
— шептал он. — Накиньте, согреетесь... Я сразу вас приметил, но ждал, пока стемнеет.
Ведь рядовому составу общаться с вами, командирами, немцы запрещают. Я пойду!» —
«Погоди, — говорю,-—что с вами тогда случилось?» — «Я потянулся к винтовке, а тот,
здоровенный, ну, что про Мазая и зайцев говорил, выбил оружие из моих рук и
придавил меня к земле. Услужил немцам. Он, сволочь, и теперь у них в услужении,
издевается над нами. Особенно надо мной. Нынче ночью мы его прикончим. А вы что,
никак ранены? Я пойду, товарищ лейтенант», — поспешно сказал Еременко и исчез.
Как оказалось, навсегда. Друг мой верный, солдат несгибаемый! Как же тяжко,
когда уходят такие, как он, чтобы никогда больше не встретиться!..
Затем на этапе наших переходов были селения: Хорол с огромной силосной ямой,
в которую фашисты насильно сгоняли или сбрасывали пленников и те насмерть давили
друг друга в огромной живой куче; Семеновка, где мы ночевали на широком плацу при
свете прожекторов и под непрестанной пулеметной стрельбой и где всю ночь
окрестности оглашались стонами раненых и криками умирающих. На четвертый день
попали в Кременчуг и, проведя ночь в пересыльном лагере, оказались на
железнодорожной станции. [146]
Нас загнали в открытые грузовые вагоны, в которых до недавних пор перевозился
уголь. Черная пыль вихрилась, ела глаза, скрипела на губах. Охранники, устанавливая
на крышах переходных площадок турельные пулеметы, с откровенной злобой и
наглыми усмешками поглядывали на нас. Вскоре донеслось на ломаном русском: