Вот это да! В неволе мы забыли о календаре. А Озеров, оказывается, ведет счет
дням. И никто в ту минуту не предполагал, что нам повезет в такой день!..
Вскоре за окном, громыхая по булыжнику, влево к складам потянулась вереница
повозок, груженных дровами. Возчики, в зипунах и свитках, видно из местных
жителей, понукали коней. Разгрузившись, порожняком вернулись и встали со своими
телегами на дороге прямо перед нами. Украдкой крестьяне поглядывали на нас,
приникших к окну. И вот, озираясь по сторонам, стали кидать к нам в окно хлеб, куски
сала и домашней колбасы. Вскоре пришел старший обоза вместе с немецким унтером и
крестьяне уехали, сочувственно прощаясь с нами взглядами, и мы жадно набросились
на еду. Леонид Озеров весело заметил:
— Вот так, товарищи, только в кино бывает. Как говорится, разговелись в свой
главный праздник!
Вечером в камеру поступило пополнение. Привели заросшего бородой человека в
сравнительно чистой шинели. Назвался он интендантом, сказал, что в карцер попал за
азартные карточные игры. Мы с недоверием присматривались к новому узнику.
В ту ночь, едва мы начали засыпать, как один из наших товарищей начал
корчиться и постанывать, держась за живот. Из угла раздался голос интенданта:
«Желудок расстроило? Это, хлопчик, от голода, известно. На-ка пилюлю!»
«Запасливый, — подумал я, — даже нужное лекарство имеет!»
И еще день минул, и еще. Наступило десятое ноября.
Леонид Озеров поднялся раньше всех нас. Сделал зарядку, затем шагнул к окну и
долго стоял там. Подойдя к двери, потрогал решетку на «глазке». Довольно хмыкнул.
Когда недлинный предзимний день клонило к вечеру, Озеров вдруг тихо
заговорил:
— За две недели, товарищи, мы сошлись душа в душу, как единомышленники.
Таиться перед вами не буду, но к тебе, наш новенький, — он пристально посмотрел на
интенданта, — отдельное слово. Вроде непохоже, что ты подослан, но кто знает?
Заранее предупреждаю: замыслишь что против нас, удушу вот этими мозолистыми.
Нам терять нечего. Слышишь?
Тот вытаращил глаза, заикаясь, сказал: [153]