ругань... Охранники пинали упавших сапогами, били их резиновыми палками. Оберегая
свою ногу, я пытался выбраться из свалки, но сразу на меня бросился дюжий детина и
сбил с ног.
— Непослушных и ленивых ждет наказание! Остальные — на завтрак. Как
говорится, кушайте на здоровье!
Окровавленные, измокшие и обессиленные, люди потащились к казармам. А в
стороне, окруженные конвоирами, зябли на ветру восемь узников. Они в чем-то
провинились, и их должны были казнить в назидание другим.
Немец-раздатчик орудовал ковшом, наливая свекольный суп в подставленные
фуражки и пилотки. Рядом с немцем, оделяя всех тонкими ломтиками красного, как
кирпич, хлеба, стоял полицай в красноармейской шинели с белой «шуцманской»
повязкой на рукаве. Он подобострастно покрикивал: «Мужики, мужики! Господа немцы
любят порядочек. В очередь, в очередь!»
К чану с баландой приблизился капитан-танкист. Молча подставил свою пилотку.
Немец небрежно поднес парящий черпак и вылил горячую баланду капитану на руки.
Тот закричал от боли. Раздатчик довольно заржал и ударил капитана черпаком по
забинтованной голове.
И откуда только у него силы взялись? Капитан быстро вскочил на кухонную
подножку, одним ударом опрокинул полицая, схватил за грудки немца-раздатчика и
затолкал его головой в кипящий чан...
В полдень капитана-храбреца казнили. Он стоял под виселицей с гордо поднятой
головой, когда палач накинул ему веревку на шею, громко крикнул:
— Прощайте, товарищи! Боритесь с фашистами! Фашизм не пройдет!
И он вскинул правую руку, сжатую в кулак.
Потом среди нас прошел слух, что капитан сражался в Испании и кому-то тайно
показывал свой орден Красного Знамени, потемневший, с отбитой эмалью,
побывавший, по всей видимости, вместе со своим хозяином не в одной переделке.
Мы с Василием Гуляевым лежали на своих нарах. Под потолком горели тусклые
лампочки. Тяжелое чувство [150] безысходности владело нами. Василий первым
нарушил молчание: