тут немцы. Люди переодели меня в гражданское. В полдень мобилизовали как жителя,
вместе с транспортом, и — сюда. Но мы еще посмотрим... — загадочно закончил
Максунов.
В моей душе, признаться, зародилось сомнение: не оставил ли Максунов Бабенко
одного? Тем более сейчас он как-то заискивал передо мною, вроде бы оправдывался.
Он словно прочел мои мысли:
— Наверное, думаешь, что я удрал от Бабенко? А ведь он впопыхах схватил мой
карабин, и я остался безоружным!
Наше скорбное шествие проходило по большому селению. На улицах нас
сопровождали сочувственные взгляды жителей. Не боясь конвоиров, бросали нам хлеб,
мясо, сало... Максунов заметил, как одна из молодиц, пряча за спиной сумку, глядела на
мои окровавленные ноги. «Давай мне, я ж — цивильный!» — сказал он ей. Но та
бросила скороговоркой: «Отдам, кому надо!» — и, улучив момент, кинула сумку за мою
спину. В ней оказались крепкие солдатские ботинки.
Надсадно скрипели колеса. Болели и стыли ноги. Трое раненых, съежившись,
дремали рядом. Тем временем наступали сумерки. Вскоре конвоиры согнали нас с
телеги: «Вег, вег, русс! Ми путем ужинат!»
Мы прибились к пешей колонне, а конвоиры вываливали на телегу снедь и
выпивку. Боясь, что они отберут у меня ботинки, я спрятал их под гимнастеркой.
Приближалось лесное урочище. Конвоиры продолжали пиршество. Один из них
пьяно запел: «Вольга, Вольга, мать родная...»
Вдруг в вечернем сумраке раздались крики. Я увидел, как Максунов нахлестывает
лошадь, а конвоиры валяются на земле и что-то вопят. Телега неслась к лесу. Максунов
резко размахнулся, и на месте, где копошились фашисты, рванула граната.
Вся наша колонна всполошилась. Закричали в разных концах конвойные, ударили
автоматные очереди. [145]
И когда затихло вокруг, стало слышно, как где-то у лесной опушки жалостливо и
тревожно ржала лошадь. Ушел ли Максунов или догнала его вражеская пуля? Кто
знает...
Истекал первый день наших хождений по мукам.