командиров к благоразумию. Оно предлагает назвать комиссаров, коммунистов и
жидов. Есть такие среди вас?
Напряженное, тягостное молчание.
— Таковые отсутствуют? — удивился переводчик вслед за офицером. — Тогда
сами поищем!
У офицера остекленели глаза, когда он осматривал нас. Подступил к одному, затем
к другому, злобно выдохнул: «Виходить!» И разрядил в них пистолет. Закричал что-то,
как залаял. За ним едва успевал переводить тот, в полувоенном:
— Как заявляет господин офицер, мы есть гуманная власть. Сейчас не могущие
идти поедут. Все другие пойдут впереди подвод. Обувку вам дали большевики, которые
нами уничтожаются. Мы освобождаем вас от таких подачек. Пойдете разутыми, как
выражается господин германский офицер, в чем родила мать!
Нас, раненных в ноги, в самом деле посадили на телеги. Другие, с перевязанными
руками и головами, с повязками, перехватившими грудь, побрели по дороге.
На нашей повозке разместилось четверо, не считая возницы. Им оказался...
Максунов! Одетый в гражданское, наш старшина-хозяйственник сейчас, пожалуй,
ничем не отличался от мужиков-селян, которые правили соседними повозками.
Встретившись со мною взглядом, он сделал незаметный жест пальцем, прижатым к
губам, — молчи! Причмокивая, Максунов подгонял своего тихоходного мерина и,
косясь на конвоиров, шептал отрывисто:
— Что с Бабенко, спросишь? Убит он... Знаешь, как у нас тогда вышло?.. Я узнал,
что Бабенко хотел идти в партизаны. Он вспоминал отца, которому в гражданскую
войну довелось партизанить вместе с Боженко, соратником Щорса. Увлекшись
разговорами, в вечернем сумраке не заметили, как поехали по другой дороге. И вдруг
натолкнулись на немцев, залегших у реки. А он ведь какой, Бабенко? Зажигался как
порох! — озираясь по сторонам, [144] шептал Максунов. — Мне крикнул: гони! Сам —
за карабин. Давай стрелять. Но немцев оказалось немало, и они обрушили огонь на нас.
Стали окружать. Бабенко сорвался с телеги. «Тикай, Максунов, — кричит, — а я
поборюсь, если драка такая!» Слышу, рвутся гранаты, автоматные очереди строчат над
самой головой. Потом стихла перепалка. Ну я ночью в село дотянулся. Утром — тут как