крепких руках извивался юркий человечишка с белой повязкой на рукаве. Его винтовка
валялась на земле.
— Ишь ты, мазепа проклятая! — выругался Подкорытов. — Полицай небось!
Кого охраняешь, оккупантов? Есть они в селе?
— Нема. Я на варте. Поставили вот, — он кивнул на тополь, на котором висело
тело повешенного.
— Виселицу охраняешь? — догадался Копенкин.—За что это его?
— То жинка. Радянских генералов годувала. Это ее хата.
— А ты вроде не радянский теперь? — вскипел Подкорытов. — Вот займешь этой
жинки место, иуда!
Он шепнул что-то Копенкину. Партизан согласно кивнул головой.
— Ткаченко! — позвал Подкорытов. — Сходи достань где-нибудь лопату.
Тот вернулся вместе со стариком, который рассказал, что утром нагрянули в село
фашисты в фуражках с черепами и вот этот ублюдок, Тимох, выдал им Марийку,
знатную свекловичницу. Она, мол, кормила генералов, когда они зашли к ней на отдых.
За эту услугу Тимох получил от немцев Марийкину хату.
— А ну, хлопцы! — скомандовал начальник разведки.
— На сук его, немецкого холуя!
Через пять минут все было кончено.
— Но куда же они пошли, генералы? — допытывался Копенкин у старика.
— Весь день сильный бой шел. Где? А в Шумейкове. Это тут рядом...
— Идемте, товарищи, пока ночь, — сказал Копенкин. — Проводить хочешь? Не
надо, дедушка. Полезай-ка лучше на печь. Тебя, кажется, никто с нами не видел...
* * *
В роще перед партизанами предстало страшное зрелище. Словно злая буря
пронеслась над нею, вырвав с корнем и изуродовав кусты и деревья. И повсюду —
трупы наших бойцов и командиров — в изорванной окровавленной [142] форме, с
оружием, зажатым в руках. Над урочищем стояла суровая тишина, и лишь где-то внизу,
в овраге, чуть слышно позванивал ручей.
Копенкин снял с головы шапку-кубанку с широкой красной лентой, скорбно и