— Хотелось куда-то ездить, узнавать что-то новое, интересное, а потом об этом рассказывать. И писать я всегда любила. Учитель в школе до сих пор, по-моему, хранит мои сочинения, которые на свободные темы. Ну, типа: «Люди будущего в произведениях советских фантастов».
— Нехило. Это в каком классе?
— В выпускном. Ну и вот, прошло двадцать лет, я сама дожила до будущего, а тут…
Она махнула рукой. Он усмехнулся:
— Что, Натаха, не так ты себе это представляла?
— Ага, блин, чуть-чуть иначе.
— В глобальном плане? Или, так сказать, в узкоспециальном?
— Да в каком хочешь. В глобальном — ладно, ты сам всё видишь, а в газете у нас… Не журналистика, а какой-то гигантский слалом между «это нельзя» и «это вроде бы можно, но тоже лучше не надо». Причём, пойми меня правильно, я же не какой-нибудь диссидент, я готова соблюдать рамки. Но в этих рамках-то можно было бы сделать не так дубово…
Электричка подкатила к платформе с исчерпывающим названием «Девятнадцатый километр». Семейство дачников, сидевших по соседству с Евгением и Натальей, выбралось из вагона — деловитые папа с мамой, счастливая девчонка-дошкольница и пацан-старшеклассник, злой на весь свет, потому что на выходных придётся выковыривать из грязи картошку, а не тусить с друзьями.
— Знаешь, — сказал Евгений, — коль уж про журналистику речь зашла… Вот я вчера смотрел перестроечные газеты. Да и раньше заглядывал в них не раз, они интересные. Фонтанируют сенсациями, срывают покровы. Но при этом, как бы тебе сказать… Они как будто в боевом трансе. Или в эйфорическом передозе. Иногда на одной странице — репортаж экстра-класса, убойные факты, а на другой — наркоманский бред. И не всегда можно отличить одно от другого — особенно, если ты не в теме…
— Ну, вообще-то читателю тоже надо головой думать. Ты же не тормоз? Вот и разбирайся, вникай.
— Согласен. Но всё-таки мы с тобой рассуждаем о тех временах абстрактно. А тогдашняя публика как это воспринимала? Всю эту газетную свистопляску? Атмосфера была другая, да и сама страна — тоже, в каком-то смысле…
— Вот и спросим твоего дядю, когда приедем. По возрасту он подходит. Мы его, кстати, дома застанем-то? Он не на работе?
— Должны застать, по идее. Он вахтовик. Сейчас у него, если я ничего не путаю, между вахтами как раз отпуск.
Электричка снова набрала ход. Наталья выудила из сумки мобильник, включила радио. Приём был так себе, хрипели помехи. Более или менее внятно прорезались только новости «Маяка»:
— Генеральный секретарь ЦК КПСС Виталий Сизов провёл сегодня итоговое еженедельное совещание с членами Политбюро. Обсуждались вопросы внутренней и внешней политики…
Наталья поспешила сменить настройку и через полминуты поймала-таки музыкальную частоту. У микрофона, правда, царили эстрадные мастодонты, которые начинали ещё при Брежневе. Но иногда между ними втискивались и молодые наглые ВИА, звучавшие на заграничный манер. Под стук вагонных колёс они воспринимались терпимо. А одна команда и вовсе выдала что-то похожее на хард-рок — инструментально, по крайней мере. Слова же были обычные, про романтику дальних строек.
Полустанок, на котором сошли Евгений с Натальей, был тих и почти безлюден. Водитель дряхлой «газели», топтавшийся у перрона, призывно махнул рукой. Они подошли к нему.
— Ой, — сказала Наталья, — только сначала пирожков купим.
Шофёр кивнул понимающе. Бабулька-торговка сидела на табуретке рядом с машиной, и запах жареного теста дразнил, игриво щекотал ноздри. Начинка была на выбор — горох или картошка с печёнкой. Взяли и то, и то, по две штуки. Бумага, в которую завернули добычу, моментально промаслилась.
— Класс, — резюмировала Наталья.
— Угу. Вкус детства.
Они, жуя на ходу, забрались в «газель». Там уже сидели две востроглазые девки, тётка с бидоном и дедок с рюкзаком.
— Михалыч, — сурово сказала тётка водителю, — поехали, хватит тянуть кота. Или собрался ещё одну электричку ждать? Так до неё ещё полчаса, замаемся.
Водитель полез за руль. Микроавтобус тронулся с обиженным всхлипом; через минуту внутри запахло бензином и нагретым железом.
— Проезд почём? — спросил Евгений. — Нам до совхоза.
— Рупь пятьдесят, если за двоих.
Ехали минут десять. Наконец впереди замаячили совхозные крыши. Один дом стоял на отшибе — до него было ближе, чем до других. Рядом с ним, словно часовой, торчал одинокий тополь.
Возле этого дома шофёр их высадил.
Евгений, перекинув руку через калитку, поднял щеколду. Старый пёс, лохматый и беспородный, гавкнул приветственно. Хозяин — крепкий седой мужик — выглянул на крыльцо. Он был в брезентовых широких штанах и линялой майке.