— А, ну да, это я не сообразил. У меня завтра с утра лекции, а после обеда встретимся. Договорились?
— Да, жду звонка.
Он вышел из здания и с наслаждением закурил. Взглянул на часы — перерыв близился к концу, но времени пока хватало, до университета можно было дойти пешком. Погода благоприятствовала — южный сентябрь ещё не расплескался дождями, солнце светило ярко. Деревья только начинали желтеть. Ветер лениво гнал по асфальту пыль.
Евгений шагал размеренно, в среднем темпе. Миновал обком с белокаменным фасадом, затем Дом быта и продуктовый универсам с потускневшими изображениями колбас на стене-витрине. Мазнул взглядом по циклопическому плакату: «XXXV съезд КПСС. Решения — выполним, доверие партии — оправдаем!» И хотел уже свернуть на тихую улочку, ведущую к университету, но сбился с шага и вздрогнул, вытаращив глаза.
Ему показалось, что из-за крыш торчит причальная мачта.
В следующую секунду он, впрочем, понял, что обознался. Это была не мачта, а флагшток футбольного стадиона, расположенного в излучине, ровно на том же месте, где в «параллельной реальности» находился воздушный порт.
Недостроенный стадион пылился без дела — изначально его собирались сдать к чемпионату мира двадцать второго года, но потом Союз с размаху вогнал себя в очередной международный бойкот, и стройка заглохла на завершающей стадии.
Да и вообще, излучина была несчастливым местом.
До того, как начали возводить стадион, здесь копошился городской рынок — и продуктовый, и вещевой. В девяностые, когда в Союзе ввели НЭП-2, торговля шла достаточно бойко. Колхозники, которых обзывали то фермерами, то кулаками (в зависимости от идеологической стойкости говорившего), гнали в город грузовики с картошкой и свежим мясом. Кооператоры-челноки везли шмотки из Чехословакии, Польши и Восточной Германии, которая застенчиво, под сурдинку слипалась с Западной. Но лафа продлилась недолго, лет десять максимум; потом кооператоров вновь прижали, и на рынке стало тоскливо. Полупустой и грязный, он выглядел как бельмо на глазу. Власти города снесли его с облегчением, едва появился повод.
А ещё раньше, до кооперативного бума…
Евгений вдруг с удивлением понял, что не может вспомнить подробности.
То есть сам-то он лично те времена практически не застал — слишком молод, родился в восемьдесят шестом. Но почему-то не вспоминались даже рассказы старших или статьи по теме. Вроде бы раньше на месте рынка и стадиона был парк… Или вообще пустырь… Хотя странно — исторический центр же, в полукилометре от главной площади…
Нет, в самом деле, что за ерунда получается?
Не то чтобы он, Евгений, был выдающимся краеведом, но городские хроники изучал — историк всё-таки по профессии. Однако сейчас — как будто память отшибло. Помутнение в голове. Или, может, это такой побочный эффект от сегодняшнего укола? Уроды, блин…
В университет он вернулся в мрачном расположении духа. Прочёл кое-как две лекции, сходил в деканат на нудное, иезуитски длинное совещание и лишь ближе к вечеру добрался-таки до библиотеки. Устроился на любимом месте в читальном зале, прикрыл глаза и попытался собраться с мыслями.
Итак, контейнер и тайна вокруг него.
Самый интригующий момент — фотографии. Но их происхождение — пока, к сожалению, принципиально неразрешимый вопрос. А вот дата, указанная в письме, может стать зацепкой. Или, по крайней мере, отправной точкой, чтобы выстроить дальнейшие рассуждения.
Одиннадцатое августа девяносто первого года.
И фраза насчёт того, что через десять дней будет достигнут некий рубеж. Или, точнее, «критический порог совместимости» — вроде была такая формулировка.
Значит, приплюсовываем десять и получаем двадцать первое августа.
Не самый рядовой день в истории.
Горбачёв смещён окончательно. Стихийный митинг в Москве разогнан. Чрезвычайный комитет, показав клыки, закрепляет власть за собой. Официально объявляется, что страна продолжает строить социализм. С человеческим лицом, да.
И действительно — отсечка, порог.
Но как с этим соотносятся дирижабли посреди города? Не было их — ни до «порога», ни после…
Евгений поднялся из-за стола и, предъявив библиотекарше допуск, прошёл в спецхран. Взял подшивки тогдашней прессы, полистал их.
Официальные заявления комитетской восьмёрки в «Правде» за двадцатое августа: «Начатая по инициативе М. С. Горбачёва политика реформ зашла в тупик… Государственный комитет по чрезвычайному положению принимает на себя ответственность за судьбу Родины…»
И в тот же день — совместное заявление главредов либеральных изданий в первом (и, как выяснится, единственном) номере свежеиспечённой «Общей газеты». Главреды без обиняков называют членов комитета путчистами: «Совершается антиконституционный государственный переворот… Они задумали восстановить в стране карательный режим…»
Да, пожалуй, это была информационная кульминация схватки.
Уже на следующий день — двадцать первого — «Общую газету» закрыли.
Победитель определился.