— Спасибо, хоть не помяли.
— Представь себе, даже не поцарапали. Какой-то очень крепкий металл — и при этом лёгкий. Но самое интересное началось, когда наша девочка прискакала-таки на стройку. Подвели её работяги, значит, к этому сундучку, а он начал показывать странное.
— Что именно? Давай уже, Натаха, колись. А то по телефону ты ничего мне толком не рассказала, секреты какие-то развела. Что за детский сад?
— Рассказывать — это неинтересно, тут смотреть надо.
Встав, она подошла к контейнеру. Подняла его без усилий (он, похоже, и правда весил совсем немного) и водрузила на стол. И вот тогда-то Евгений от удивления отвесил челюсть. Потому что блестящая крышка капсулы на мгновение затуманилась, будто вдруг запотела, и на ней проступили буквы — лаконично-строгие, фосфоресцирующие, как на электронном экране.
— Хренасе, — сказал Евгений.
— Читай-читай.
Буквы складывались в слова: «Распознан субъект информационного обмена третьего ранга. Для активации требуется также присутствие ретроспектора сравнимой квалификации».
— Ретроспектор — это кто вообще? Что за зверь?
— Без понятия, — сказала Наталья. — Но, наверное, тот, кто обеспечивает ретроспективу.
— Железобетонная логика.
— А ты думал. Ретроспектива — это взгляд в прошлое. А раз так…
— Историк?
— Угу. Молодец, возьми с полки пирожок. Вот я и припомнила — в пятнадцати минутах ходьбы от меня работает некий Женя. Мой бывший однокашник, а ныне — целый доцент кафедры истории. Ну и набрала тебя.
— Да уж. Но вообще ты вовремя позвонила — у меня как раз перерыв, окно.
— Вот и приступай. Открывай сундук.
— Как?
— Руку приложи, гений. Как я сейчас. Сам же видел — он засветился, когда я до него дотронулась.
Евгений послушался и прикоснулся к крышке. Несколько секунд ничего не происходило, а затем зеленовато-синие буквы дрогнули и сменились. Надпись теперь гласила: «Распознан ретроспектор третьего ранга».
Крышка контейнера поднялась — бесшумно и плавно.
Внутри лежал бумажный конверт.
Евгений протянул руку, но Наталья опередила — сцапала конверт и тут же надорвала его по правому краю. Выудила свёрнутый лист бумаги и три старые фотографии.
На листе был машинописный текст: «Уважаемые потомки! Сегодня — 11 августа 1991 года. Как показали наши расчёты, в течение ближайших десяти-двенадцати дней будет достигнут критический порог совместимости. Мы попытаемся преодолеть его и передать вам это послание. Оно, к сожалению, не может содержать сколь-нибудь конкретной текстовой информации. Мы вынуждены ограничиться лишь общими фразами — в противном случае информационный пакет рассеялся бы бесследно. Есть, однако, отличная от нуля вероятность, что сохранится визуальный материал, пусть и в минимальных объёмах. Снабдить его комментариями тоже нельзя, но он, как мы рассчитываем, и сам по себе окажется достаточно содержательным. Письмо и снимки мы поместим в экранирующий контейнер, который представляет собой экспериментальную разработку. Контейнер вы, по нашим прогнозам, обнаружите спустя тридцать-сорок лет после его закладки. Надеемся на успех».
На этом послание завершалось. Не было даже подписи.
Евгений и Наталья, дочитав до конца, ошалело уставились друг на друга.
— Знаешь, Жека, — сказала журналистка негромко, — я бы тоже решила, что это — чей-то идиотский прикол. Конверт обычный, бумага тоже — кто угодно мог подложить. Но сундук-то они откуда такой надыбали? Крышка у него светится, буквы появляются на железе… То есть не на железе даже, а на неизвестном металле. Наш научный редактор, по крайней мере, этот металл опознать не смог. А дядечка, если что, закончил физтех, в промышленности работал…
— А про буквы на крышке он что сказал? Есть такие технологии?
— Нету, даже сейчас. А тридцать лет назад — и подавно!
— Ладно, стоп. Не кричи, Натаха, а то сбегутся все твои гаврики. Лучше давай посмотрим, что за фотки нам тут подсунули.
Снимки были выцветшие донельзя, поблёкшие, будто их сделали не тридцать лет назад, а все сто. Разглядеть подробности удалось с изрядным трудом — ради такого дела Наталья даже вооружилась лупой в пластиковой оправе.