Мусульманский богослов, муфтий Ризаэтдин Фахретдин считал, что одной из основных целей правительства при создании ОМДС было «оставить без силы [т. е. без влияния. – Р. Б.] не имеющих официального статуса улемов, оказавшихся под скипетром России»[196].
Государство боролось с любыми проявлениями неформального (нелицензированного) религиозного лидерства; оно взяло на себя функцию определять, кто является богословом, а кто нет. Игельстром ясно выразил эту идею, полагая, что в результате создания муфтията и формирования системы назначения на религиозные должности мусульман должны быть «уничтожены негодные духовные ранги, те ученые, которые, как известно, сами себя называют улема»[197]. Другими словами, российское государство фактически попыталось присвоить себе функцию высшей религиозной власти для мусульман.
Неслучайно, как только такое намерение со стороны представителей власти стало очевидным, оно было воспринято некоторыми мусульманскими религиозными деятелями крайне негативно. Первый муфтий Мухамеджан (Мухаммад-джан) Хусаинов (1756–1824) столкнулся с активным противодействием со стороны абызов, значительная часть которых отказалась признать власть муфтията и принять назначенных мулл. Это сопротивление ОМДС было названо «движением абызов»[198]. Оно сошло на нет только в начале XIX в., когда позиции официального духовенства укрепились. В Волго-Уральском регионе «движение абызов» частично трансформировалось в ишанизм[199].
Если применить подход Макса Вебера к движению абызов, противостоявшему назначаемым (указным) муллам, то мы обнаружим столкновение двух противоположных типов легитимного господства: харизматического и бюрократического. Первый был представлен абызами, а затем ишанами, второй – муфтием, заседателями ОМДС и назначенными (указными) муллами. В первой половине XIX в., особенно во время правления Николая I, ‘улама’, обладавшие харизматическими качествами, постепенно были заменены религиозными бюрократами.
Лояльность к правительству предполагала и выполнение мусульманскими религиозными деятелями иногда весьма деликатных поручений. Например, второй муфтий Духовного собрания в Уфе Габдессалям Габдрахимов (1765–1840) занимался шпионской деятельностью, еще когда служил ахуном. Оренбургский военный губернатор Г. С. Волконский обратился к властям Санкт-Петербурга с ходатайством о награждении ахуна за его работу в качестве «секретного осведомителя»[200]. Габдрахимов собирал разведданные во время командировок в Младший жуз[201]. Подобную же миссию в среде казахов осуществлял предшественник Габдрахимова на посту муфтия Хусаинов[202]. Таким образом, с первых дней существования муфтията его представители оказывали государству нерелигиозные услуги[203].
До 1881 г. Духовное собрание находилось под непосредственным контролем уфимского губернатора и начальника Оренбургского края, при этом последний имел широкие полномочия вмешиваться в деятельность муфтията. После ликвидации оренбургского генерал-губернаторства ОМДС продолжало оставаться в ведении уфимского губернатора. Департамент духовных дел иностранных исповеданий (ДДДИИ) при министерстве внутренних дел оставался высшей надзорной инстанцией для Духовного собрания[204].
ОМДС проектировалось как коллегиальное учреждение с трехуровневой структурой. Высшее звено (муфтият) включало муфтия и кадиев (заседателей). Среднее звено (мухтасибат) состояло из мухтасибов и ахунов[205]. К нижнему звену Духовного собрания относилось так называемое приходское духовенство (мутаваллиат[206]). Согласно уставу ДДДИИ в редакции 1857 г., к мусульманскому духовенству принадлежали: муфтий, ахуны, хатибы, имамы и муэдзины[207].
Все члены ОМДС, включая пожизненно занимавшего свою должность муфтия, были государственными служащими. Все решения принимались большинством голосов членов правления муфтията, состоявшего из муфтия и трех заседателей – кадиев. Такой механизм принятия решений был отражением принципа коллегиальности, установленного в правительственных учреждениях Петром I и окончательно ликвидированного к началу XIX в. с созданием министерств.
На заседаниях Духовного собрания муфтий имел один голос. Любое решение муфтията было действительным только в том случае, если на собрании присутствовали не менее трех из четырех его членов. Личные решения муфтия не имели силы судебного решения и не принимались к исполнению[208].
Устав ОМДС был утвержден только в 1857 году, то есть почти семьдесят лет спустя после его основания[209]. До этого правовой статус Духовного собрания регулировался специальными актами. Это создавало простор для применения неписаных правил, в частности, в таком вопросе, как выборы муфтия.
В манифесте об учреждении министерства духовных дел и народного просвещения 1817 г., в период с 1817 по 1824 г. контролировавшего деятельность Духовного собрания в Уфе, содержалось положение о том, что кандидаты на должность муфтия избираются «магометанским обществом», а затем один из них по представлению министра внутренних дел утверждается «Высочайшею Властию» (то есть императором)[210]. Однако эта норма никогда не применялась на практике. Мусульмане ссылались на это положение всякий раз, когда вставал вопрос об избрании нового муфтия. Только в 1889 г. в устав ДДДИИ была внесена поправка, устанавливавшая, что муфтий должен назначаться императором по представлению министра внутренних дел[211]. В свою очередь, с 1891 г. заседатели (кадии) стали назначаться министром внутренних дел по представлению муфтия. Верующие (в лице глав семейств), как уже было отмечено выше, имели право выбирать только мулл и муэдзинов.
Некоторое время (с 1803 по 1810 г.) ОМДС находилось в ведении обер-прокурора Синода, то есть непосредственно подчинялось тому же ведомству, что и Русская православная церковь. Но уже в 1810 г. было создано Главное управление духовных дел разных (иностранных) исповеданий, к юрисдикции которого отнесли деятельность муфтиятов (ОМДС и ТМДП)[212]. В 1817 г. был обнародован высочайший манифест об учреждении министерства духовных дел и народного просвещения. Синод и министерство народного просвещения были объединены в министерство духовных дел и народного просвещения. В рамках нового учреждения был создан Департамент духовных дел. С 1817 по 1824 г. Духовное собрание было подведомственно одному из отделов этого департамента. С 1824 по 1832 г. ОМДС находилось в подчинении Главного управления духовных дел иностранных исповеданий. Наконец, в феврале 1832 г. Департамент духовных дел иностранных исповеданий вошел в структуру министерства внутренних дел. В дальнейшем за исключением небольшого периода с 1880 по 1881 г. вплоть до 1917 г. ОМДС непосредственно подчинялось ДДДИИ[213].
Местная губернская администрация продолжала сохранять влияние на выбор кандидатуры муфтия до 1880‐х гг. Однако в дальнейшем решение принималось исключительно в Петербурге (то есть императором). При этом губернское начальство продолжало осуществлять надзор за деятельностью Духовного собрания в Уфе.
Структура Таврического магометанского духовного правления, учрежденного именным указом Екатерины II от 23 января 1794 г., была несколько иной. Создавая муфтият в Крыму, российское правительство пыталось частично сохранить существовавшую иерархию среди ‘улама’ в этом регионе. Например, должность кади-эскера (кади-аскера), известная еще до присоединения Крыма, сохранилась. В структуру Таврического магометанского духовного правления входили муфтий, кади-эскер и пять уездных кадиев (заседателей). Муфтий и кади-эскер избирались высшим мусульманским духовенством, старшими из приходских чинов (хатибами и муллами), губернским предводителем дворянства, мурзами, головами волостей мусульманского вероисповедания или депутатами от данных волостей. Затем губернское начальство предоставляло министру внутренних дел список с именами трех кандидатов, набравших наибольшее число голосов, и прилагало характеристику каждого из них. Министр делал императору доклад, и кандидатура муфтия утверждалась именным указом императора, а кандидатура кади-эскера – высочайшим повелением (устным распоряжением Правительствующему Сенату)[214].
Хотя указ о создании ТМДП появился в 1794 г., фактически этот муфтият был учрежден только в 1831 г. 23 декабря 1831 г. (4 января 1832) было опубликовано «Положение о Таврическом магометанском духовном правлении и порядке отправления подлежащего ведению его дел». Официальное открытие ТМДП состоялось в ноябре 1832 г.[215] Вместе с тем будет несправедливо утверждать, что в период с 1794 по 1831 г. Духовное правление в Крыму не функционировало. Муфтии и заседатели рассматривали текущие вопросы, касавшиеся функционирования мечетей, мусульманских школ, выполнения верующими религиозных обрядов и др.[216]
В 1880‐е гг. ТМДП вступает в кризисный период своей истории. В 1883 г. большинством голосов выборщиков муфтием был избран не устраивавший Петербург кандидат. Результаты выборов были аннулированы, и после этого долгое время ДДДИИ препятствовал избранию муфтия. С 1891 г. муфтий и кади-эскер утверждались в должности императором по представлению министра внутренних дел «из магометан духовного звания или из магометан дворян, не имеющих сего звания»[217].
В истории Духовного собрания в Уфе также случались периоды, когда оно оставалось без муфтия. Но такие ситуации не приводили к системному кризису ОМДС, которое к середине XIX в. уже прочно зарекомендовало себя как учреждение, которое, с одной стороны, позволяло государству контролировать религиозную жизнь, а с другой – представляло мусульманское население империи в отношениях с властями[218]. Противодействие официальному духовенству со стороны движения абызов, которое не принимало идею указных мулл, было в значительной степени преодолено к 1820‐м гг., и большинство мусульман не оспаривали саму идею такого института, как муфтият. Однако у верующих имелось много вопросов к конкретным людям, занимавшим должность муфтия. Выбор императора не всегда совпадал с ожиданиями мусульман. В эпоху либеральных реформ Александра II у последователей ислама появилась возможность высказаться по вопросу о необходимости преобразований в сфере управления религиозными делами. На этом фоне все громче стали звучать голоса некоторых правительственных чиновников и православного духовенства, выступавших против самого института муфтията.
Критика института муфтията со стороны чиновников Синода, православного духовенства и миссионеров
С критикой институализации мусульманского духовенства в Российской империи выступали представители двух идейно противоположных лагерей: миссионеры и иерархи православной церкви, с одной стороны, и некоторые ‘улама’ – с другой. В глазах первых муфтият выступал инструментом консолидации мусульман и укрепления положения ислама в империи. Для части мусульманских религиозных деятелей Духовное собрание в Уфе представляло собой средство контроля государства над религиозной жизнью верующих. Парадокс состоит в том, что эти два критических взгляда не противоречили, а взаимно дополняли друг друга. Муфтият действительно задумывался и реализовывался как инструмент контроля над ‘улама’, а через них – и над всеми мусульманами, и он продолжал выполнять эту функцию вплоть до падения монархии в стране. Однако Духовное собрание в то же время выступало и как консолидирующий центр для татар, проживавших в европейской части страны и Сибири.
Опасения части церковных деятелей и околоцерковных авторов, вызванные самим фактом существования ОМДС, были во многом обусловлены страхом перед исламом и его последователями и порожденным этим страхом недоверием. Недоверие приводило, в свою очередь, к дистанцированию от мусульман.
Как справедливо отмечает Михаэль Кемпер, «христианская и мусульманская культура [в России XVIII–XIX вв. – Р. Б.] существовали в непосредственном соседстве, но порознь. Отсутствие интереса, правда, было обоюдным: русская общественность так же не определяла мусульманам никакого места или же в лучшем случае проявляла к ним ограниченное внимание»[219].
На это обращают внимание и другие исследователи истории ислама в Российской империи (Роберт Круз, Роберт Джераси и др.). В рассматриваемый период интерес к жизни мусульман проявляли в основном исследователи, православные миссионеры или правительственные чиновники, которым в силу служебных обязанностей приходилось иметь дело с мусульманскими подданными империи. Именно представители двух последних групп – миссионеры и бюрократы – иногда высказывали мнение о необходимости ограничить полномочия муфтията или даже полностью ликвидировать его как институт, угрожающий интересам российского государства[220].
Создание Духовного собрания в Уфе с самого начала было встречено православными авторами с подозрением и воспринималось как мера, способствующая укреплению ислама. Расширение полномочий ОМДС в XIX в. только усилило эти опасения. Например, автор статьи, красноречиво озаглавленной «Нужны ли для России муфтии?», писал:
Некоторые православные авторы признавали, что создание ОМДС в конце XVIII в. было важным и необходимым шагом, но столетие спустя они более не видели необходимости в этом учреждении. Например, православный миссионер Н. И. Ильминский[222] писал в 1884 г. обер-прокурору Синода К. П. Победоносцеву:
Тезис, что муфтий является своего рода патриархом, встречается в текстах православных авторов и используется ими как аргумент, направленный против существования института муфтията. Такие авторы считали несправедливым, что в православной стране церковь лишена единоначалия, а у мусульман есть свой «патриарх» – муфтий[225]. Однако это суждение было не вполне справедливым. Как отмечалось выше, ОМДС был коллективным органом. Муфтий был просто primus inter pares (первым среди равных) в высшем мусульманском духовенстве Российской империи. Поэтому называть его единоличным лидером мусульман не совсем правильно как с чисто юридической, так и с теологической точки зрения.
Между тем и Ильминского, и Победоносцева смущало само существование института муфтията с муфтием во главе. Ильминский выразил своему корреспонденту опасения, что планы уничтожения Духовного собрания могут быть расстроены, если о них узнают некоторые противники: «Я здесь никому не сообщаю своих мыслей, иначе пропадешь. Мы все печатаем и ораторствуем громко; наши супостаты нас подслушивают и перечитывают и наши замыслы заблаговременно разрушают»[226]. Можно только догадываться, кого Ильминский имел в виду под «супостатами». Скорее всего, это были не мусульмане, а правительственные чиновники, которые выступали против предложенной миссионером системы: в Казани и других городах таковых было немало[227].
Связано это было не с симпатией имперских бюрократов к исламу и мусульманам, а с пониманием реальной ситуации. Идея об искоренении ислама и добровольно-принудительном крещении значительной части мусульманского населения представлялась ответственным за проведение конфессиональной политики затеей не только бесполезной, но и опасной для интересов государства.
До нас дошло немало документов, наглядно демонстрирующих несовместимость интересов государства и церкви в таком вопросе, как правовое положение мусульман, – например, письмо директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий Э. К. Сиверса к архиепископу Антонию (Амфитеатрову). Последний обратился в 1876 г. в ДДДИИ с призывом оставить в интересах распространения православной веры политику либерализма и активнее применять жесткие меры по отношению к тем, кто отпал от православия[228]. В ответ Сиверс в деликатной манере пояснил позицию правительства в вопросе распространения православия среди мусульман. Чиновник отмечал, что принимаемые государством жесткие меры не привели к ожидаемым результатам:
Таким образом, мы видим, что даже в эпоху Александра II государство использовало жесткие меры для борьбы с возвращением насильственно крещенных мусульман к своей вере. Ильминский, который хорошо понимал прагматический настрой некоторых чиновников, рекомендовал обер-прокурору Синода действовать крайне осторожно: «А вопрос об отменении муфтийства следовало бы возбудить ex motu proprio[230] и это было бы, по моему мнению, весьма полезно и даже необходимо»[231]. Иными словами, Ильминский предлагал Победоносцеву самому выступить с инициативой ликвидации института муфтията. Впрочем, вскоре миссионер несколько смягчил свою точку зрения по этому вопросу. В письме к Победоносцеву от 18 февраля 1885 г. он писал:
Последняя фраза в приведенной выше цитате отражала кредо Ильминского и его школы, одной из задач которой было изолировать инородцев от получения светского образования:
[196] Хабутдинов А. Ю. Риза Фахретдин и идея мусульманского мира России. 2009. 15 апреля [http://www.idmedina.ru/books/materials/?1212].
[197] Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 72.
[198] Подробнее о «движении абызов» см., например: Хабутдинов А., Хабутдинова М. Абызы // Ислам на европейском Востоке: Энцикл. словарь. Казань: Магариф, 2004. С. 6–7.
[199] Хабутдинов А. Ю. История Оренбургского магометанского духовного собрания (1788–1917): институты, идеи, люди. Н. Новгород: Медина, 2010. С. 13. Ишан (перс. они) – титул, употребляемый по отношению к авторитетным религиозным деятелям (в основном к руководителям суфийских тарикатов, а также к их потомкам). Широко употреблялся в Средней Азии с XV–XVI вв. В Волго-Уральском регионе люди, именуемые ишанами, были связаны со среднеазиатской духовной традицией.
[200] Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 367.
[201] Там же. Жуз (казах. жүз – «сотня») – родовое объединение казахов. Существовали Старший, Средний и Младший жузы.
[202] Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 90. Неслучайно императрица благосклонно относилась к религиозной деятельности татарских мулл в казахской степи. Такая позиция была оправдана: оренбургский муфтий стал пользоваться «духовным авторитетом» у казахской элиты. Авторитет муфтия имел как религиозное, так и политическое измерение. В 1797 г. при содействии муфтия Мухамеджана Хусаинова был учрежден совет для управления Младшим жузом. Муфтий де-факто возглавлял эту структуру (Хабутдинов А. Ю. Российские муфтии: от екатерининских орлов до ядерной эпохи (1788–1950). Н. Новгород: Медина, 2006 [http://www.idmedina.ru/books/encyclopedia/?1404].
[203] В ряде работ советского времени муфтии характеризуются языком пропаганды того времени как помощники царизма в деле уничтожения мусульман. Например, историк Б. Ишемгулов писал, что «муфтий Габдрахимов пополнил ряды палачей с топорами палачами с чалмой и Кораном. Эти палачи… под кораническими аятами рубили головы восставших татар, башкир, киргизов» (цит. по: Ишмухаметов З. А. Социальная роль и эволюция ислама в Татарии (Исторические очерки). Казань: Татарское кн. изд-во, 1979. С. 34).
[204] Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 42. Подробнее о ДДДИИ см. далее.
[205] Д. Д. Азаматов относит мухтасибов к высшему звену мусульманского духовенства. При этом исследователь отмечает, что «четкой регламентации обязанностей мухтасиба и объединения приходов в округа (мухтасибаты) не было», а «функции ахунов и мухтасибов были идентичными» (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание… С. 96). Звание мухтасиба и старшего мухтасиба могло присваиваться муллам, ахунам, а также лицам, в прошлом занимавшим религиозные должности. Основная задача мухтасиба в середине XIX в. состояла в надзоре за правильным ведением метрических книг. Подробнее об ахунах см. далее.
[206] По состоянию на 1800 г. в Оренбургской губернии насчитывалось 1147 мечетей и 1793 служителя исламского культа (Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественной и духовной жизни… С. 15).
[207] Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857. С. 223.
[208] Загидуллин И. К. Татарское национальное движение в 1860–1905 гг… С. 44.
[209] В этом же году был принят устав ТМДП. Ранее его статус регулировался Положением о Таврическом магометанском духовном правлении и подлежащих его ведению делах 1831 г.
[210] Азаматов Д. Д. Оренбургское магометанское духовное собрание в общественной и духовной жизни… С. 12.
[211] Там же. С. 13–14.
[212] Примечательно, что сходным образом эволюционировала система управления религиозными делами мусульман в середине 1940‐х годов. Религиозные объединения, представлявшие иноверческие и инославные религии, первоначально (1943–1944) находились в ведении Совета по делам Русской православной церкви при Совете народных комиссаров СССР, а с 1944 г. – Совета по делам религиозных культов, также созданного при правительстве Советского Союза.
[213] Арапов Д. Ю., Пономарев В. П. Департамент духовных дел иностранных исповеданий // Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Православная энциклопедия, 2006. Т. XIV. С. 419.
[214] Свод законов Российской империи. Т. 11. Ч. 1. СПб., 1857. С. 213–214.
[215] Там же. С. 70.
[216] Там же.
[217] Бойцова Е. В., Ганкевич В. Ю., Муратова Э. С., Хайрединова З. З. Ислам в Крыму: Очерки истории функционирования мусульманских институтов. Симферополь: Элиньо, 2009. С. 145.
[218] По мнению российских исследователей Ю. А. Гаврилова и А. Г. Шевченко, ОМДС была «оптимальной формой организации. Она позволила мусульманскому сообществу институироваться в качестве значимого субъекта российского цивилизационного творчества» (Гаврилов Ю. А., Шевченко А. Г. Ислам и православно-мусульманские отношения в России в зеркале истории и социологии. М.: Культурная революция, 2010. С. 37).
[219] Кемпер М. Суфии и ученые в Татарстане и Башкортостане… С. 27.
[220] Планы ликвидации ТМДП также обсуждались чиновниками. Так, один из проектов предусматривал упразднение этого муфтията и присоединение его к Таврическому губернскому правлению. Муфтий становился бы заведующим отделением, а кади-эскер и уездный кадий – сотрудниками этого отделения (Загидуллин И. К. О проектах реформирования управления духовными делами крымских татар // Ислам в современном мире. 2018. Т. 14. № 1. С. 36).
[222] Ильминский Николай Иванович (1822–1892) – русский миссионер, просветитель, востоковед. Разработчик миссионерско-образовательной системы, известной как «система Ильминского». Основными принципами этой системы были 1) обучение инородцев религиозным предметам на их родном языке; 2) использование кириллицы вместо арабской графики для передачи религиозных текстов на татарском языке; 3) привлечение представителей кряшен, чувашей, удмуртов и др. в ряды миссионеров.
[225] Материалы по истории образования и просвещения… С. 205.
[226] Там же.
[227] Подробнее об этом см.: Джераси Р. Окно на Восток. Империя, ориентализм, нация и религия в России. М.: Новое литературное обозрение, 2013. C. 275–321.
[228] Арапов Д. Ю. Императорская Россия и мусульманский мир (конец XVIII – начало XX в.): Сб. статей. М.: Наталис, 2006. С. 81.
[230] По собственной инициативе (лат.).
[231] Исхаков Р. Р., Багаутдинова Х. З. Переписка директора Казанской учительской семинарии Н. И. Ильминского с обер-прокурором Св. Синода К. П. Победоносцевым по «мусульманскому вопросу» // Гасырлар авазы – Эхо веков. 2014. № 1/2. С. 107.