Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов: читать начало книги онлайн

В рассказе «Прокаженные» (1963) уродство достигает максимальной концентрации в описании страшных голых тел пьяной пары прокаженных, укрывавшихся в норе под полом. Необратимый распад личности, как и необратимый распад тела у больных лепрой, исключает любую возвышенность любви между людьми, находящимися в нечеловеческих условиях, в условиях бесконечного насилия, голода и тяжелого физического труда, в мире, в котором уродливо все. Необратимый, навечный ущерб человеческой личности отмечает и герой повести «Всюду жизнь» доктор Песков.

Единственные обитатели лагеря, которым удается противостоять распаду, являются «религиозники», или сектанты, это отмечают и Шаламов, и Чигарин. Шаламов – сын священника, хорошо знакомый с историей религии, отмечает эту особенность и в письме к А. И. Солженицыну по поводу «Одного дня Ивана Денисовича»:

А. П. Чигарин был тесно связан со старообрядческой средой, его сестра Ольга Петровна была замужем за сыном старообрядческого священника Петра Залетова. Старообрядцы имели большое значение для Казани – они строили школы, больницы, благотворительные учреждения. После освобождения из лагеря А. Чигарин жил у родственников сестры – в известной до революции старообрядческой семье Фоминых. Именно поэтому он хорошо знал и понимал силу религиозного сопротивления и противостояния обстоятельствам лагеря.

Еще одним общим мотивом «Колымских рассказов» и повести Чигарина являются «нескончаемые гастрономические разговоры» постоянно голодающих заключенных. Шаламов называет это психологическим законом. Герой его рассказа «Тайга золотая» (1961) с упоением рассказывает о невероятных китайских пельменях размером с ладонь, герой рассказа «Сгущенное молоко» (1956) задыхается от счастья при мысли о молочных консервах:

Александр Петрович Чигарин, по мнению Варлама Шаламова, – вдумчивый и пытливый наблюдатель «подземного» мира, сумевший отметить и описать самое важное, что он пережил в лагере. Шаламов цитирует строку из повести «Всюду жизнь»: «Лагерь – это особый мир, здесь много уродств во взаимоотношениях людей и в отношении к труду». Сам он считал точно так же, описывая и уродство лагерной любви, и садизм начальников и конвойных. В повести «Всюду жизнь» встречаются такие персонажи, как

В рассказе Шаламова «Ягоды» (1959) конвоиры – садисты Фадеев и Серошапка – избивают обессилевшего голодающего заключенного, упавшего под тяжестью бревна. Он говорит им: «Подумай о том, как ты будешь рассказывать своей невесте, что ты делал на Колыме» [Шаламов 2013: I, 38], но при этом доведен до такого состояния, что не испытывает никаких эмоций по поводу насилия и угроз конвойных застрелить его – жизнь его страшнее смерти. В рассказе «Сухим пайком» (1959) Шаламов описывает это состояние так: «Мы понимали, что смерть нисколько не хуже, чем жизнь, и не боялись ни той, ни другой» [Там же: 96]. В рассказе «Мой процесс» (1960) конвойные «долго и старательно» избивают заключенного из-за того, что он не может идти быстро, а они хотят успеть в кино [Шаламов 2013: I, 76].

До сих пор ни рукопись, ни черновики повести А. П. Чигарина «Всюду жизнь» не найдены. По представленной в приложении рецензии можно судить о том, что это материал высокой исторической ценности. Художественная ценность повести подтверждается отзывом Варлама Шаламова, который предъявлял исключительно высокие требования к прозе о трагедии ГУЛАГа, ее достоверности.

Новое выражение нового содержания – вот основное требование рецензента Шаламова к тем, кто присылал свои произведения в литературный журнал. И это основа его собственного метода в прозе, воплотившегося в «Колымских рассказах» и описанного в заметках и эссе о новой прозе.

Не найдя возможности дольше оставаться в «Новом мире», Шаламов разорвал отношения с журналом. В 1968 году он с горечью отметил:

Варлам Шаламов и Александр Солженицын: противостояние метода и эстетических позиций

«Лагерная» проза – раздел русской литературы XX века, включающий как мемуары, так и художественные тексты. Теме сталинских лагерей и репрессий посвящены произведения В. Гроссмана, Ю. Домбровского, Ю. Трифонова, Е. Гинзбург и других авторов. Архивы воспоминаний репрессированных хранятся в обществе «Мемориал», в библиотеке Сахаровского центра и заслуживают отдельного изучения. В традиционном общественном дискурсе еще со времен перестройки сложилось мнение, что главными писателями ГУЛАГа являются А. Солженицын и В. Шаламов, при этом их имена чаще всего противопоставляются.

Сопоставление Шаламова и Солженицына популярно и среди исследователей обоих авторов, и среди широкого круга читателей. Оснований для этого приводится достаточно: они были хорошо знакомы друг с другом, сохранилась их переписка и свидетельства членов семьи и друзей. Оба имеют опыт репрессий и посвятили ему значительную часть своего творчества. При этом существует мнение, подкрепленное рядом публикаций, что между авторами был непримиримый конфликт, хотя это частично опровергается архивными документами. Противопоставление часто носит политический характер: Солженицын – монархист, антикоммунист, близкий к консервативным диссидентским кругам, Шаламов же часто упоминается как троцкист (что не вполне соответствует действительности), поддерживающий социализм, далекий от диссидентской деятельности.

История взаимоотношений двух писателей состоит из относительно короткого периода дружбы и более долгого противостояния, прежде всего эстетического.

Знакомство Варлама Шаламова и Александра Солженицына состоялось 20 ноября 1962 года и было связано с выходом в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича». В этот период Шаламов сотрудничал с журналом в качестве внутреннего рецензента; рукопись Солженицына попала к главному редактору А. Т. Твардовскому через Льва Копелева. Шаламов к этому моменту уже несколько лет (с 1954 года) работал над «Колымскими рассказами», написал много стихов и активно добивался их публикации и в «Новом мире», и в других изданиях.

Публикация «Одного дня Ивана Денисовича» в 11-м номере «Нового мира» за 1962 год стала значительным событием в истории, литературе и культуре середины XX века. Повесть всколыхнула Советский Союз: очереди у газетных киосков и библиотек, тысячи отзывов и писем, приходящих в редакцию «Нового мира» и лично А. И. Солженицыну, публичные обсуждения на страницах газет. Впервые заговорили бывшие заключенные, которые делились своими историями, спорили о достоверности описания лагерного быта в «Одном дне», предлагали автору новые сюжеты. Часть этих свидетельств и, по словам Солженицына, поправок вошла в текст романа «Архипелаг ГУЛАГ».

В архиве журнала «Новый мир» содержится свидетельство очевидца – М. И. Кононенко, который впоследствии был включен А. Солженицыным в список свидетелей ГУЛАГа. В письме к Солженицыну Кононенко сообщал:

Публикация «Одного дня» стала поводом для начала переписки Шаламова и Солженицына. В архиве В. Шаламова содержатся несколько черновиков[43] писем к А. Солженицыну, а также письма к друзьям и коллегам, в которых он так или иначе отзывается о Солженицыне и его произведениях. Некоторые высказывания и заметки находятся и в записных книжках. Переписка продолжалась до 1966 года.

Солженицын изображает Шаламова «взволнованным» при первой встрече, а его последовавшее письмо – «пылким и нежным» [Солженицын 1999: 163]. Действительно, письмо, датированное ноябрем 1962 года, содержит восторженные эпитеты: «повесть совершенна», «очень хороша», «умна, тонка и глубока», «великолепна», «откровение в каждой ее фразе». Высказывая замечания, Шаламов пишет, кажется, противореча сам себе: «В повести все достоверно. Это лагерь „легкий“, не совсем настоящий». Несмотря на существенный ряд замечаний, лагерь Солженицына у Шаламова достоверный, а детали описания «точны и обжигающе новы» (он увидел «легкий лагерь», описывая разницу между своим опытом и опытом Солженицына). Он восхищен и языком повести, говоря о том, что Солженицыну удалось найти исключительно сильную форму:

Взволнованность Шаламова можно связать с надеждой на благополучную судьбу собственных произведений, в первую очередь стихов. Солженицын уговаривал сделать подборку для передачи Твардовскому. По его утверждению, он ценил шаламовские стихотворения выше прозы, считая ее «художественно неудовлетворительной».

Остановимся на эпизоде, связанном с публикацией «Колымских рассказов». По свидетельству Солженицына, после нескольких лет держания,

Шаламов и Солженицын сошлись во мнении, что такие рецензии необходимо распространять в самиздате вместе с отвергнутым произведением, чтобы читатели узнали о том, почему оно было отклонено. Солженицын утверждал, что, кроме нескольких частных пунктов, между авторами никогда не возникало разнотолков и в изъяснении самой сущности Архипелага (ГУЛАГа, лагерной системы):

Обстоятельств прочтения В. Шаламовым рассказа Солженицына «Один день Ивана Денисовича» в опубликованных на сегодняшний день записных книжках не находится. Что касается документальных свидетельств взаимоотношений между писателями, в архиве Шаламова они собраны в отдельную тетрадь с буквой «С» на обложке. Точная датировка отсутствует. Однако стоит отметить: записи в этой тетради часто носят негативный характер, и это, возможно, свидетельствует о том, что они были сделаны в конце 1960-х или в 1970-е годы. Тем не менее ряд писем другим адресатам подтверждают эмоциональную реакцию Шаламова и его теплое отношение к Солженицыну в первой половине 1960-х годов. Зимой 1963 года он написал Борису Лесняку:

Важным эпизодом этого периода является приезд В. Шаламова в Солотчу по приглашению А. Солженицына, по его словам, из сочувствия к Варламу, лишенному тишины и воздуха, а также для обсуждения совместной работы над «Архипелагом» [Солженицын: 163]. Считается, что эта встреча стала началом конфликта между писателями. С. Неклюдов так вспоминает этот эпизод:

В поздних записях Шаламова (1970-е годы) содержится неотправленное письмо А. И. Солженицыну, датированное 1974 годом, в котором Шаламов, отвечая на высказывание «Варлам Шаламов умер»[44], гневно пишет о том, что он умер для Солженицына еще в Солотче, откуда бежал через два дня, сославшись на головную боль, и по возвращении выкинул из квартиры «его друзей и его секреты» [Шаламов 2013: VI, 279]. Однако другие документы опровергают эту запись. В частности, в архиве О. С. Неклюдовой находятся два письма В. Т. Шаламова[45], написанные из Солотчи, которые содержат в целом положительный отзыв о времени, проведенном в компании Солженицына.

Второе письмо написано спустя четыре дня и также не содержит следов напряжения или конфликта между писателями. Более того, Шаламов пишет о том, что ему «очень хорошо и очень интересно»:

В Солотче Шаламов напишет несколько стихотворений, в частности «Рязанские страдания» (1963), созвучное тону писем жене:

Шаламов был потрясен свежестью и новизной «Одного дня», восхищенно читал вслух «Матренин двор» и «Случай на станции Кочетовка», однако придерживался очень твердой позиции относительно того, как следует писать об опыте ГУЛАГа, которая категорически не совпадала с позицией А. Солженицына. Но пока после первых небольших публикаций была надежда, что они пробьют лед цензуры (Шаламов так и говорит – они станут ледоколом или маятником, началом разговора о лагере или его концом), вопросы художественного метода уходили на второй план. Важнее то, что опубликовано хотя бы немного, кто-то осмелился сказать правду, которая была услышана всей страной.

В интервью 1982 года Солженицын говорил:

Лев Копелев, друг Солженицына, прочитав рукопись, назвал «Один день» производственной повестью, выполненной в традициях соцреализма [Там же: 465].

Исследователь Елена Михайлик также говорит о реализме, однако, в отличие от шутки Л. Копелева, традиционном:

[43] Письма, отправленные В. Шаламовым, находятся в архиве А. И. Солженицына, доступ к ним отсутствует на основании решения наследников.

[44] Реакция А. Солженицына на письмо В. Шаламова в «Литературную газету» с отречением от западных публикаций и самой проблематики «Колымских рассказов».

[45] Письма находятся в неразобранной части архива, не описаны.