Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов: читать начало книги онлайн

В этом содержится ключевой момент расхождения эстетических позиций Шаламова и Солженицына – реализм (особенно социалистический) как метод чужд Шаламову, наследнику модернизма. Солженицыну социалистический реализм тоже был чужд, но от традиций русской прозы XIX века он никогда не отказывался. Много лет спустя, в 1971 году, продолжая спорить с Солженицыным в записных книжках, Шаламов назвал себя прямым последователем русского модернизма:

Солженицын, по мнению Шаламова, опирался на романную традицию XIX века (Достоевский) и моральный пример Льва Толстого. В письме А. Кременскому[46] Шаламов прямо написал: «Солженицын весь в литературных мотивах классики второй половины 19 века», – и это было главной проблемой, поскольку, по мнению Шаламова, он вслед за классиками принимал на себя роль учителя жизни:

Елена Михайлик также отмечает эту потребность Шаламова в новом способе высказывания:

Катастрофический опыт или опыт литературного творчества после переживания ада невозможно полностью реконструировать в слове. Шаламов понимал это и на протяжении многих лет искал другой способ передачи чувств и физиологических ощущений заключенных: голода, холода, изнуряющего труда, мокрой одежды, болезней, истощения, побоев, унижения и в конце концов полного равнодушия ко всему, что происходит, безразличия к смерти. Наиболее близкий подход к определению можно описать словами самого Шаламова, который говорил о том, что его рассказы «прокричаны».

Андрей Немзер в книге «Проза Александра Солженицына: Опыт прочтения» сопоставляет дебют Солженицына с «Бедными людьми» Достоевского и «Детством» Толстого, замечая, однако, что сопоставление силы общественного резонанса невозможно, поскольку XIX век не знал ни чудовищных катастроф начала XX века, ни такой широкой читательской аудитории [Немзер: 19]. Это же, очевидно, имел в виду и Шаламов.

Поэтому он, изначально приветствуя публикацию «Ивана Денисовича», уже через два года ответил резким отказом на предложение писать «Архипелаг». Солженицын описывает это так:

Солженицын был отчасти прав, говоря о том, что мысль об известности двигала Шаламовым, но не принимал во внимание то, что это была мысль об известности иного рода: Шаламов стремился опубликовать свои рассказы в СССР, а попадание в самиздат или в «тамиздат» такую возможность исключало, это было неприемлемо. Но и эстетически сотрудничество было невозможно, о чем Солженицын не упоминает.

Ключевым моментом, определяющим эстетическое и экзистенциальное разногласие, является отношение обоих авторов к своему опыту. Солженицын провозглашал, что опыт несвободы человека закаляет и служит предпосылкой духовного роста. Шаламов, напротив, считал, что этот опыт в нормальной человеческой жизни непригоден, он растлевает и уничтожает человеческое. Солженицын боролся с советской властью, а Шаламов – со злом, причиненным ей. Солженицын – последовательный антикоммунист и антисоветчик, в «Архипелаге ГУЛАГ» он провозглашает: «Все началось с залпа „Авроры“… Сталин шагал в указанную ленинскую стопу…» [Солженицын 1975б]. Шаламов многократно говорил о том, что у России в 1920-е годы, до наступления сталинизма, был исторический шанс осуществить, как он писал, «действительное обновление жизни», а в произведении «Вишера. Антироман» высказывался о том, что Сталин и советская власть – не одно и то же [Шаламов 2013: IV, 181].

Солженицын придерживался другой точки зрения, отвергая и революцию, и ее последствия, не отделяя Сталина от его предшественников и последователей в деле революции и установления тоталитарного режима. Он отмечал в Шаламове этот не забытый и не отвергнутый опыт:

В «Архипелаге…» А. Солженицын вступил в прямую полемику с Шаламовым, характеризуя его позицию и воспевая тюрьму:

Шаламов много раз высказывался об отрицательном опыте лагеря: и в письмах, и в заметках, и главное – в «Колымских рассказах». В дополнение к этим широко известным и обсуждаемым заявлениям можно привести один пример из его переписки с Я. Грозденским. В письме от 23 июля 1968 года Шаламов рассказывает о том, как получил предложение от Г. Г. Регистана перевести несколько стихов неизвестного еврейского поэта. Автор стихов – инвалид войны, который провел десять лет в лагерях. При принятии решения Шаламов руководствовался тем, каким будет в этих стихах отношение к лагерному опыту:

В 1965 году Шаламов покинул «Новый мир», не найдя никакой поддержки главного редактора и перспектив публикации. Солженицына перестали публиковать – и он начал активно распространять свои тексты в самиздате. Записные книжки и письма Шаламова того времени еще не отражают изменения в отношении к Солженицыну, эпизод с «Архипелагом» там также отсутствует. Несмотря на то что в этот период Шаламов много рассуждал о литературе, в частности о поэтах Серебряного века и современных молодых поэтах (упоминаются Е. Евтушенко и А. Вознесенский), имя Солженицына появилось лишь в одной, уже упоминавшейся ранее записи в связи с А. Платоновым. Это могло быть связано и с тем, что после семнадцати лет лагерей Шаламов осторожен в высказываниях и особенно в записях: он редко писал о политике и не оставлял никаких следов чтения самиздата, хотя, по свидетельству С. Ю. Неклюдова, самиздат в доме читали регулярно и сам Неклюдов активно занимался его распространением. К тому же за Шаламовым еще в середине 1950-х годов было установлено наблюдение, сохранились кадры оперативной съемки и тексты донесений.

Лишь в середине 1965 года, после отказа от соавторства «Архипелага», в письме Шаламова к Г. Демидову появится довольно сдержанная, хотя еще не критическая фраза: «Тут дело таланта. Солженицын, опыт которого очень невелик, поднят наверх именно жадной силой времени» [Там же: 403].

«Эмоционально окрашенный документ»: развитие идеи

В 1960-е годы В. Шаламов записал свои главные теоретические размышления, обосновывающие его собственный метод. «О прозе», «О моей прозе» и «О новой прозе» опубликованы И. П. Сиротинской как эссе, представляют собой записи в тетрадях или выдержки из письма В. Шаламова к ней. Важно перечислить ряд текстов, посвященных исследованиям некоторых литературных сюжетов, которые уже были опубликованы или планировались к публикации в разных изданиях. Это, например, статья «Работа Бунина над переводом „Песни о Гайавате“», опубликованная в журнале «Вопросы литературы» (1963. № 1), и «Несколько замечаний к воспоминаниям Эренбурга о Пастернаке» (написана в 1961 году, вероятно для журнала «Новый мир», где напечатана глава из книги И. Г. Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» с воспоминаниями о Б. Л. Пастернаке. Но статья Шаламова опубликована лишь в 1990 году в газете «Литературная Россия», № 6 от 9 февраля).

Вопрос художественного метода – один из главных, над которым работал Шаламов в этот период. И это связано не только с катастрофическим опытом, пережитым писателем совсем недавно (менее десяти лет прошло после реабилитации и возвращения домой). Ему важно и систематизировать опыт, и описать события 1920-х годов, которые, так же как и колымские, замалчивались и должны были быть обнародованы.

Говоря о «новой прозе» Шаламова, необходимо обратиться к рецензиям на «Колымские рассказы», которые отмечают ее основные особенности – писателя обвиняли и отвергали за то, что было его изобретением, новаторством, сознательно выстроенным методом.

В рецензии на «Колымские рассказы» редактор Эльвира Сергеевна Мороз («Советский писатель», 20 июля 1963 года) отмечает:

Здесь рецензент права: именно это и хотел сказать Шаламов, именно такая позиция являлась основой его понимания и эстетического воплощения лагерного опыта как опыта расчеловечивания, антигуманности, без какого-либо перспективного будущего. Индивидуализация автором отвергалась: мгновенной потере человеческого подвержены все: и политические, и блатные, и те, кто их охраняет, и в этом смысле они равны. Рецензент этого не понимала и настаивала на том, что литература должна быть гуманистичной, даже несмотря на то, какой опыт она описывает:

Шаламов же убежден: в лагере в человеке не остается не то что лучшего, но и хорошего и даже человеческого. Поэтому, как будет показано ниже, он отвергает и психологию характеров, и индивидуальные черты. Лагерные жители – масса, из которой выделяются только «религиозники», как наиболее способные к сопротивлению распаду, и – на другом полюсе – блатные как самое отвратительное, самое ненавистное Шаламову явление лагеря. При этом Э. Мороз рекомендовала опубликовать рассказы – именно потому, что это правда, выстраданная автором.

Другой прием прозы Шаламова, который отмечают его критики, – фотографичность. Именно с такой точностью Шаламов дает ужасающие детали лагерного быта: свитер, шевелящийся от вшей, кожа, перчаткой сходящая с руки, цинга, отмороженные конечности, развалившиеся бурки, страшный мороз. Сам писатель называет это достоверностью, в отзывах на чужие рукописи он максимально внимателен именно к деталям – в лагере не может быть кота, потому что его бы съели, не нужны ложки, потому что суп слишком жидкий и его пьют через край. По его мнению, лагерь у Пастернака и называется и описан неверно именно в деталях. Рецензенты Шаламова тоже обращают на это внимание, называя прозу Шаламова фотографией.

В рецензии Анатолия Дремова от 15 ноября 1963 года мы находим:

В рецензии Олега Волкова, который сам много лет провел в лагерях, прослеживается мысль об особенности, отдельности от всего соцреализма прозы Шаламова. По словам Сергея Соловьева, исследователя творчества Шаламова и главного редактора сайта shalamov.ru,

Рецензент отвергал исчерпанность темы лагеря рассказами Солженицына. Более того, он отмечал, что

Особенностью прозы Шаламова, помимо точности и достоверности, Волков называет рефлексию героев, анализирование и осмысление происходящего с ними:

Осмыслению и описанию своего художественного метода Шаламов посвятил большое количество заметок. Рассматривая их хронологически, можно выявить эволюцию его размышлений и результат, к которому он пришел за годы работы. Н. Лейдерман, говоря об этой эволюции, указывает на необходимость изучения манифестов Шаламова:

Далее мы проследим эволюцию размышлений Шаламова о методе в литературе на примере нескольких наиболее раскрывающих эту тему документов. По хронологии они выстраиваются следующим образом:

– письмо А. И. Солженицыну по поводу публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в № 11 журнала «Новый мир» (1962);

– две рецензии на произведения самодеятельных авторов на «колымскую» тему (январь – март 1963-го);

– «Заметки рецензента» в архиве, датированные «началом 60-х годов»;

[46] Кременский Александр Александрович (1908–1981) – писатель.