Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов: читать начало книги онлайн

Варлам Шаламов между официальной и подпольной литературой

Активный читатель самиздата в 1960-е годы, Шаламов начал отрицать и подпольную литературу, поскольку эта форма деятельности тоже была связана с «прогрессивным человечеством» (диссидентами), от которого он пытался находиться максимально далеко. Самиздат он называет оружием двух разведок (по-видимому, КГБ и ЦРУ; тема холодной войны появляется в его записях не раз[52]):

При этом «Колымские рассказы» ранее распространялись в самиздате с ведома Шаламова. С. Ю. Неклюдов упоминает, что они не имели широкого хождения, но связывает распространение текстов с именем Я. Грозденского[53]. Подтверждение этого мы находим в воспоминаниях его сына – С. Я. Грозденского:

Итак, о литературном процессе 1970-х годов в СССР мы обнаруживаем фактически две записи. Первая посвящена смерти Н. Рубцова:

Такая версия смерти Рубцова, скорее всего, является догадкой, основанной на репутации поэта. Похожей позиции придерживается и биограф Шаламова, вологжанин Валерий Есипов:

Судьба Рубцова была явно небезразлична Шаламову, хотя сведений о том, что они были знакомы, нет. Возможно, имело значение то, что Шаламов и Рубцов были земляками. Сравнительно недавно, в 2013 году, в архиве было обнаружено стихотворение, посвященное вологодскому поэту. Предположительно, оно должно было войти в сборник «Точка кипения» (1977):

Вторая, очень лаконичная запись Шаламова в 1971 году, которую можно было бы назвать реакцией на современный ему литературный процесс, посвящена «Литературной газете». При этом с «Литературной газетой» он пытался сотрудничать как автор – в архиве содержатся черновики его текстов для газеты[54], а в 1972 году именно в ней Шаламов опубликовал письмо-отречение от своих западных публикаций. До этого же он лишь саркастически высказывается о появлении новой юмористической рубрики:

Саркастическое отношение Шаламова можно объяснить тем, что никаких положительных тенденций развития темы сталинских репрессий в литературе он не наблюдал. Это означало, что правда о ГУЛАГе сказана не будет и надежды на публикацию рассказов нет.

«Колымская» тема все еще очень важна для Шаламова, он даже ссылается на положительный опыт США:

Возмутительным для Шаламова являлось намеренное замалчивание фактов недавней истории. В 1969 году Б. Лесняк переслал Шаламову книгу В. В. Яновского «Человек и Север» о современной Колыме. Книга представляет собой популярную брошюру о достижениях в освоении севера (Колымы), написана в позитивных тонах, традиционных для социалистической агитки 1960-х годов. Лесняк пересылал Шаламову литературу о Колыме и справочные материалы, о чем он сообщал в воспоминаниях:

Реакция Шаламова на книгу Яновского была очень резкой:

Проблема западных публикаций Варлама Шаламова

Значительные усилия предпринимал Шаламов в 1970-е годы в борьбе с «тамиздатом». Эта борьба привела писателя в итоге к публичному отрицанию колымской темы в 1972 году.

В 1970-е годы «тамиздат» стал фактически еще одной русской литературой: после официальной советской, эмигрантской – неподцензурного самиздата. Американский славист, переводчик лагерной прозы Яков Клоц в статье, посвященной 50-летию выхода «Колымских рассказов» на Западе, также отмечает параллельное развитие нескольких культур этого периода:

Долгое время существовала версия передачи Шаламовым «Колымских рассказов» в «тамиздат» под давлением Н. Я. Мандельштам, которая изложена В. Есиповым со слов И. П. Сиротинской в биографии В. Шаламова в серии «ЖЗЛ». Автор оспаривает информацию американского переводчика Дж. Глэда, согласно которой рукописи были переданы Шаламовым американскому профессору-слависту К. Брауну, который перевез машинопись рассказов через границу и передал Р. Гулю:

Ее оспорил израильский исследователь Шаламова Дмитрий Нич, который на основе различных свидетельств, писем, интервью переводчиков Шаламова выясняет, что рукописи все же были переданы сознательно:

Информацию о добровольной передаче рукописи подтвердил Яков Клоц, который документально точно установил факт перевозки на Запад «Колымских рассказов» славистом Клэренсом Брауном:

Итак, впервые «Колымские рассказы» появились в 1966–1976 годах в русском эмигрантском литературно-художественном «Новом журнале», который опубликовал 49 рассказов. Издатель «Нового журнала», участник Белого движения, прозаик и мемуарист первой эмиграции Роман Гуль предварил публикацию сообщением о том, что она происходит без согласия автора:

Рассказы публиковались по одному-два в номере на протяжении десяти лет. В 1978 году они вышли отдельным томом[56].

В 1967 году рассказы «Калигула» и «Почерк» вышли в западногерманском радикальном антисоветском журнале «Посев» (№ 1/7). Через два года перевод «Колымских рассказов» с немецкого появился и во Франции.

Шаламов очень протестовал против этих публикаций, и протест его был связан не только с тем, что они происходили без его ведома. Главная претензия была к «дозированному» публикованию и нарушению композиции сборника «Колымских рассказов». То, что рассказы появлялись на страницах журнала на протяжении многих лет, давало ложные основания полагать, что Шаламов сотрудничал с этими журналами постоянно.

В 1972 году Шаламов написал письмо в «Литературную газету», где в резкой форме отрекся и от западных публикаций, и от самой проблематики Колымы:

После этого его разрыв с диссидентским движением и многими сочувствующими стал окончательным. Продолжалось общение только с некоторыми друзьями из «колымского» круга: с Г. А. Воронской, Б. Н. Лесняком и Н. В. Савоевой. А. И. Солженицын написал о том, что Варлам Шаламов умер: отречение было напечатано в черной «траурной» рамке, что дало Солженицыну повод для подобных метафор. Шаламов пояснял свое письмо следующим образом:

Несмотря на вступление в 1972 году в Союз писателей, никаких актуальных литературных событий в записях Шаламова не появилось. Эмиграция Бродского, лишение советского гражданства и высылка Солженицына, современная литературная жизнь не нашли отражения в сохранившихся записях Шаламова 1970-х годов.

Варлам Шаламов в контексте лагерной прозы и мемуаристики

В 1962 году, после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в СССР, В. Шаламов и А. Солженицын обсуждали судьбу «лагерной» темы в литературе. Ноябрьский номер «Нового мира» стал сигналом для многих тысяч прошедших сталинские лагеря о том, что теперь на эту тему можно говорить публично. В адрес редакции журнала начали приходить письма с личными историями, мемуарами и художественными текстами на эту тему. Диалог двух писателей был посвящен размышлениям о том, откроет ли «Один день» эту тему для всех или закроет ее навсегда. Солженицын вспоминает об этом в статье «С Варламом Шаламовым»:

Отношение Шаламова почти ко всей «лагерной» прозе было изначально отрицательным: никакой текст, написанный по канонам русской классической или современной советской литературы, не был возможен для описания такого опыта. К 1970-м годам его собственный метод и теория новой прозы были уже сформированы и применены в «Колымских рассказах». В записях и переписке положительных упоминаний других произведений было очень мало – Шаламова эстетически или морально не удовлетворяло почти все, что было создано на эту тему. Установить точно, что именно из такого типа литературы он читал, возможно по официальным публикациям, датировкам произведений, имевших обращение в самиздате[57], и письмам Шаламова друзьям-лагерникам Лесняку, Грозденскому и Добровольскому, рецензиям на новомирский самотек. С. Ю. Неклюдов подтверждает тезис, что у Шаламова были серьезные претензии к такого рода текстам:

Официально в СССР опубликованы были четыре рассказа А. Солженицына – «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «Случай в Кречетовке», «Для пользы дела». В 1965 году «Новый мир» напечатал мемуары генерала Горбатова [Горбатов]. В самиздате вышли романы Солженицына «Раковый корпус» (1963–1967) и «В круге первом» (1955–1968). Уже в 1965 году Шаламов знакомится, как он пишет, с «мемуаром» «Крутой маршрут» Е. Гинзбург. Свои впечатления он изложил в письме А. И. Солженицыну от 29 мая 1965 года. Он очень доверительно, но нелестно высказался о книге[59]:

В этом письме отражено главное требование Шаламова к «лагерной прозе»: в ней не может быть дурновкусия, претенциозности и того, что здесь он называет «журналистской скорописью». Обращаясь к другим, уже рассмотренным документам («Заметки рецензента», «О новой прозе»), можно уточнить претензии Шаламова: газетные штампы, фельетонность, язык газетных статей, отсутствие художественного анализа наблюдаемых явлений даже при очевидной достоверности описываемого, неумение обобщить опыт художественными средствами. Все это, по мнению Шаламова, было в повести Е. Гинзбург.

Вторая важная для Шаламова мысль по отношению к лагерной прозе: она не может быть смешной. Проза, описывающая катастрофический опыт, не может содержать никакого намека на юмор. С. Ю. Неклюдов характеризует Шаламова как человека мрачного, мизантропичного, лишенного какой-либо склонности к юмору. Однако рассказ «Инжектор» из первого цикла «Колымских рассказов» может поставить под сомнение это утверждение. В рассказе цитируется объяснение начальником смены пятидневного простоя в связи с неисправным инжектором, который не работает на пятидесятиградусном морозе. В ответ на объяснительную записку начальник лагеря требует отстранить от работ осужденного Инжектора, арестовать и начать расследование по факту срыва работ:

[52] В последнем обращении к А. И. Солженицыну Шаламов назовет его «орудием Холодной войны».

[53] В воспоминаниях о Грозденском в 1970 году Шаламов писал: «Яков Грозденский был рязанский самиздатчик, 64 лет от роду, философ по образованию и геолог по профессии, прошедший известный курс наук на Воркуте» [Грозденский: 139].

[54] См. статью В. Шаламова «Наука и язык писателя» в Приложении.

[56] Шаламов В. Колымские рассказы / Сост. Михаил Геллер. Лондон: Overseas Publications Interchange, 1978.

[57] До 1966–1968 года. После ухода в глубокую изоляцию Шаламов, скорее всего, не читал самиздат, считая его вредным.

[59] В комментариях к письму на сайте shalamov.ru указано, что, по-видимому, на отношение В. Т. Шаламова к Е. С. Гинзбург повлияли не личные впечатления от встречи с ней (он ее не помнит по Колыме), а рассказы его тогдашних друзей – Б. Н. Лесняка и Н. В. Савоевой, хорошо знавших Е. Гинзбург по Беличьей (колымской районной больнице), они упомянуты в «Крутом маршруте» в главе «Зека, зека и бека» не совсем благожелательно. Впоследствии, познакомившись с Гинзбург ближе, он изменил свое мнение о ней.