Эволюция эстетических взглядов Варлама Шаламова и русский литературный процесс 1950 – 1970-х годов: читать начало книги онлайн

Кандобаров. «Все смертные», январь 1963-го:

Куликов. «Опала коммуниста», февраль – март 1963-го:

«Записки рецензента», начало 1960-х:

«О моей прозе», 1971 год:

И наконец, самое важное в эстетических взглядах писателя – какой должна быть проза будущего, проза после позора Колымы. С самодеятельными авторами Шаламов в такие беседы не вступает, ограничиваясь полномочиями внештатного рецензента. Можно также отметить, что тон его общения с самодеятельными авторами намного проще, чем в переписке с друзьями и коллегами, – в рецензиях он как бы объясняет прописные истины, которые людям его круга хорошо известны и не требуют оговорки. Поэтому в рецензиях размышлений о прозе будущего не находится, есть лишь типизация ошибок настоящего.

Некоторое резюме содержится в «Заметках рецензента»: проза будущего подразумевает ясное изложение событий, простой и точный рассказ без единого лишнего слова. Чувство и мысль не должны быть размельчены на «красоты» слога:

В приведенном фрагменте интересно представление Шаламова о прозе будущего, трансформированное из формалистического представления 1920-х годов, требовавшего отражения в искусстве фактов новой действительности и вообще технократического дискурса модернизма. Оно будет развиваться в позднейших работах, например в статье «Наука и язык писателя». Не менее важен личный опыт писателя, который является основой и обязательным условием достоверности прозы.

В некоторых письмах начала 1960-х годов также встречаются размышления на эту тему. Например, в письме Л. И. Скорино Шаламов выскажется о том, что проза будущего – простая, без витиеватостей, где лишь время от времени возникает новое, впервые увиденное – деталь или подробность, описанная ярко. Этим деталям читатель должен удивиться и поверить всему рассказу. В коротком рассказе достаточно одной или двух таких подробностей. Шаламов отмечает, что в последних рассказах Бунина есть кое-что похожее на настоящую прозу будущего [Там же: VI, 218].

Самое важное заключение содержится в тексте «О моей прозе»: «документальная проза будущего и есть эмоционально окрашенный, окрашенный душой и кровью мемуарный документ, где все документ и в то же время представляет эмоциональную прозу». Пояснение о том, что такое «эмоционально окрашенный документ» и какое впечатление он может производить на читателя, можно найти в письме Ф. Вигдоровой. Шаламов считает, что его рассказы все же не производят гнетущего впечатления:

1960-е годы для Шаламова – время максимальной активности и включенности в литературную и культурную жизнь. Постепенно, к концу десятилетия, эта активность замедляется.

Его рассказы начинают стихийно распространяться в самиздате и «тамиздате». Уже в декабре 1966 года первые четыре «Колымских рассказа» вышли в нью-йоркском «Новом журнале», где они печатались в течение последующих десяти лет, пока не были изданы отдельной книгой в Лондоне в 1978 году.

Это уже навсегда закрывало возможность публикации «Колымских рассказов» в СССР. Протестное письмо Шаламова в «Литературную газету» в 1972 году приведет к разрыву с привычным кругом общения и к изоляции. Сборники стихов Шаламова, хотя и «покалеченных», будут издаваться в издательстве «Советский писатель» и в 1960-е, и в 1970-е годы. Хотя В. Шаламов вступил в Союз писателей, советским писателем в полном смысле ему стать не удалось. Его проза не могла быть опубликована в СССР не только из-за биографии автора и публикаций на Западе, но и из-за резкого нежелания соответствовать канону советской литературы и непопадания в писательскую иерархию. Варлам Шаламов исключал для себя возможность редактировать свои произведения для того, чтобы сделать их «проходными». Литературный мир того времени, с его иерархичностью и закрытостью, отторгал Шаламова.

Глава 4

Советский застой: в Союз писателей или на запад?

Литература застоя внутри и вне поля зрения В. Шаламова

Период застоя – самый сложный для анализа наследия В. Шаламова. Писатель постепенно уходил в изоляцию, отказывался от общения с прежним кругом, практически прервал переписку. С конца 1960-х начала нарастать проблема, связанная с западными публикациями Шаламова, которые были серьезным препятствием для и без того «неблагонадежного» писателя, издания сборников стихов стали задерживаться.

Количество документов, свидетельствующих об этом времени, резко сокращается. Например, отсутствуют записные книжки 1975 и 1976 годов, записи в других тетрадях фрагментарны, не всегда датированы точно. Еще одна сложность связана с прочтением текстов: из-за болезни почерк писателя портится настолько, что некоторые тексты не поддаются расшифровке. В этот период Шаламова посещала в основном И. П. Сиротинская, которой он постепенно передал архив и завещал все имущественные и авторские права. После разрыва Шаламова с Сиротинской ее посещения стали редкими, Шаламова опекали несколько его знакомых.

С одной стороны, для Шаламова, по его словам, это был сознательный эксперимент – так он хотел проверить, будут ли опубликованы его произведения, если он прекратит контакты с литературным миром:

С другой стороны, состояние здоровья затрудняло коммуникацию: Шаламов постепенно терял слух, страдал от того, что это является серьезным препятствием при взаимодействии с миром; в его тетрадях есть запись о том, что современный мир с его средствами связи (телефон) и информации (телевидение и радио) – не для глухих людей. Произошел резкий разрыв отношений с Н. Я. Мандельштам («хлопок дверью», по словам Шаламова), Б. Лесняком. К середине 1970-х годов резко изменился тон высказываний о Б. Пастернаке – в записях появилось упоминание романа «Доктор Мертваго», указывающее на смерть жанра романа.

Шаламов стал неоднозначно высказываться и о стихах Пастернака. Например:

В тетрадях Шаламова этого периода очень мало записей о современной литературе, писатель был полностью погружен в прошлое: записывал воспоминания о 1920-х годах, «Вишерский антироман», заключительную часть «Колымских рассказов».

Рассмотрим события литературной жизни в СССР 1970-х годов, которые могли быть важны для Шаламова или косвенно отражены в его записях.

Самая важная тенденция, которую отметил Шаламов в своих записях, – усиление цензуры. После смещения Н. С. Хрущева в 1964 году, а особенно из-за событий 1968 года, когда советские войска вошли в Прагу, а на Красной площади в Москве 25 августа состоялась демонстрация восьмерых диссидентов, относительно либеральные перемены в СССР окончательно прекратились. Зародилась и развивалась подпольная культура: в самиздате распространялись не только неподцензурные литературные произведения, но и документы, например стенограмма суда над И. Бродским и диссидентское периодическое издание «Хроника текущих событий». К концу 1960-х уже не печатавшийся официально Солженицын «отпустил» свои произведения в самиздат и «тамиздат».

В 1970 году Шаламов делает запись об усилении цензуры в связи с подготовкой своего сборника к печати:

Разгром «Нового мира»

В 1970 году А. Т. Твардовский покинул пост главного редактора журнала «Новый мир». Отставке предшествовала широкая кампания по травле слишком либерального журнала. «Новый мир» активно критиковали за серьезные идейные ошибки. 26 июля 1969 года в журнале «Огонек» вышла статья «Против чего выступает „Новый мир“?», подписанная одиннадцатью литераторами: М. Алексеевым, С. Викуловым, С. Ворониным, В. Закруткиным, А. Ивановым, С. Малашкиным, А. Прокофьевым, П. Проскуриным, С. Смирновым, В. Чивилихиным, Н. Шундиком:

В 1969 году заместитель главного редактора «Нового мира» А. Кондратович описал в дневнике важнейшую тенденцию, проявившуюся в травле журнала, – возвращение к сталинизму в виде риторики борьбы с космополитизмом, доносительства и обвинительных заключений «по известным образцам»:

А. Кондратович отметил тенденцию возвращения к сталинизму в способах расправы с журналом. Это замечание не случайно. Еще в 1966 году появилось «Письмо двадцати пяти» деятелей науки, культуры, литературы и искусства с протестом против реабилитации имени Сталина. Подписавшие письмо также отмечают опасную тенденцию и предупреждают о том, что реабилитация Сталина может породить раскол в советском обществе, и о том, что никакие разъяснения не заставят молодежь снова поверить в Сталина.

Ситуация с разгромом «Нового мира» описана А. И. Солженицыным в очерках литературной жизни «Бодался теленок с дубом». Солженицын отмечает те же методы – доносительство, провокация:

9 февраля 1970 года на заседании секретариата Союза писателей было принято решение о переменах в руководстве журнала «Новый мир». Вслед за семью членами редакционной коллегии пост покинул и главный редактор. Шаламов на тот момент уже давно не работал в «Новом мире» (с 1965 года) и в ряде записей отзывался о Твардовском как о плохом поэте. На саму ситуацию разгрома «Нового мира» он не отреагировал. Но в первой половине 1971 года он вспомнил о журнале и сообщил неожиданную версию своего разрыва с ним:

Речь идет о повести казанского врача А. П. Чигарина «Всюду жизнь», о которой шла речь в третьей главе. В записях 1960-х годов эта повесть не упоминается, Шаламов никогда не обсуждал ее ни с лагерными товарищами, ни с адресатами переписки. Следов какого-либо конфликта с редакцией из-за повести тоже не сохранилось. Возможно, Шаламов вспомнил о случайной рукописи, выхваченной из «самотека» семь лет спустя, на фоне событий вокруг «Нового мира» и разрастающегося скандала вокруг А. И. Солженицына, которому в 1970 году была присуждена Нобелевская премия, а также укрепляющегося диссидентского движения, которое Шаламов отвергал, избегая не только связей с ним, но и упоминания своего имени среди диссидентов.