Хотя, как мы видим по статистике аппарата ЦК КПСС, число забастовок за 1980–1981 годы значительно, в восемь раз, сократилось относительно 1979 года, полностью искоренить это явление не удалось вплоть до перестройки. Самая продолжительная и брутальная забастовка 1970–1980-х, зафиксированная мемуаристами, продолжалась три дня в начале июля 1981 года на участке № 11 шахты им. Ворошилова производственного объединения «Прокопьевскуголь» в Кемеровской области. Ее причиной стало увольнение начальника участка, пользовавшегося уважением у рабочих. Она разбиралась с участием инструктора (1972–1982) Орготдела ЦК КПСС Степана Карнаухова, который вылетел на место и полез в шахту к бастующим, благо до партийных органов он прошел путь от наладчика оборудования до директора шахты. Результаты его поездки разбирались на собрании сотрудников отдела с участием главы — Ивана Капитонова[802].
Крупные протесты рабочих по социальным мотивам случались и в последующие годы. В 1984 году 300 строителей Саяно-Шушенской ГЭС подписали коллективное письмо с протестом против резко ухудшившегося после смены директора снабжения и плохого медицинского обслуживания. Печальное состояние дел на этой стройке, когда работники буквально голодали и жили за счет посылок родственников из крупных городов, зафиксировал в своем дневнике за 1982 год и Анатолий Черняев[803]. В результате приезда двух комиссий новый директор строительства был снят и заменен на прежнего, а статус снабжения («московское») восстановлен[804].
Дефицит рабочей силы и льготы
Гораздо более серьезной проблемой, нежели малочисленные забастовки, стала ощущаемая с конца 1960-х годов нарастающая нехватка промышленных и сельскохозяйственных рабочих. Еще в 1979 году в политических верхах рассматривалась записка (отложившаяся в бумагах Черненко) с говорящим названием «Проблема трудовых ресурсов и повышения производительности труда». В ней констатировалось резкое (в 3–4 раза) снижение количества трудовых ресурсов, поступающих на рынок труда в 11–12-й пятилетках по сравнению с 9-й (с 12,5 млн до прогнозируемых 2,5 млн). Особенно сложно с привлечением работников дела обстояли в наиболее тяжелых с точки зрения условий труда отраслях, которые одновременно были базовыми отраслями для развития всей промышленности (угольной, нефтегазовой, металлургической и химической). Этот тренд накладывался на очевидное (в целом двукратное) снижение темпов роста производительности труда за тот же период, что исключало возможность обойтись меньшими силами для поддержания ростов объема производства. В качестве мер по преодолению проблемы традиционно предлагалось сократить долю ручного труда в промышленности (40,1 %) и в строительстве (58,9 %) за счет ускорения механизации процессов, а также ограничить рост числа людей, занятых в «непроизводительной сфере», в том числе бюрократии, более целенаправленно использовать строительные войска для работы в действительно тяжелых условиях и привлечь к работе большее количество представителей стремительно увеличивающейся армии пенсионеров (40,1 млн, или 15,3 % населения)[805].
Разумеется, эти меры не помогли. По данным ученого и высокопоставленного экономического чиновника Владимира Можина, к середине 1980-х годов в стране «гуляло», то есть не было обеспечено рабочими руками, 6 млн рабочих мест[806].
Заместитель председателя Госплана СССР Лев Воронин в 1984 году утверждал в письме в Совмин СССР, что
Начальник сводного отдела Госплана Владимир Воробьев в конце того же года рассказывал на общем собрании Госплана, что в дальнейшем экономике придется рассчитывать только на имеющееся число работающих и наращивать производительность только за счет ввода новых технологий. Он приводил в качестве негативного примера одно из министерств, решившее построить в подмосковном Подольске два новых завода на импортном оборудовании. Оно не поинтересовалось наличием там трудовых ресурсов, которых на самом деле там уже не было[808].
То есть государство инвестировало средства в создание рабочих мест (возводило цеха, прокладывало коммуникации, оснащало оборудованием), однако они либо частично не использовались, либо использовались в одну смену (например, с 7 до 16 с учетом часового перерыва на обед), в то время как оборудование позволяло работать в две смены.
Это приводило к различным диспропорциям — рабочих помимо номинальной зарплаты начинали покупать либо повышенными тарифами, либо различными льготами и услугами. Их вербовали «на Севера» большими деньгами, в крупные машиностроительные и строительные предприятия, коммунальные службы столиц — обещанием прописки и скорого получения жилья, которого уроженцы и другие постоянные обитатели этих городов ждали десятилетиями. Осуществлялся целенаправленный завоз (с конца 1970-х годов) трудовых мигрантов из регионов с высоким уровнем безработицы (например, в Ивановскую область для работы на ткацких производствах — из Узбекистана) и даже экспорт трудовых мигрантов из стран-сателлитов (например, строителей нефте- и газопроводов в Сибири — из Болгарии, работников ЗИЛа в Москву — из Вьетнама) под видом временных рабочих или даже практикантов.
Работавший в плановом отделе ЗИЛа и комсорг заводоуправления (1988–1990) Алексей Ситнин рассказывал в интервью:
Подобные меры к концу 1980-х потребовались для поддержания производства не только в столице, но и в провинции. Излагая невеселую историю Воронежского шинного завода, о котором мы говорили выше, авторы очерка о нем пишут:
Вместе с тем, как говорилось выше, брежневская политика, особенно во второй половине 1960-х годов, в значительной мере носила социальный характер[811]. Пик раздачи денег и льгот населению пришелся на 1967–1968 годы. Тогда был совершен переход на пятидневную рабочую неделю с двумя выходными[812] и среднее 8-летнее образование. Были введены дополнительные праздничные дни. С 1 января 1968 года была повышена минимальная заработная плата, введен 15-дневный отпуск для тех, кто имел 12-дневный, введена повышенная тарификация для ряда специальностей в регионах Сибири и Дальнего Востока. Был сокращен разрыв в зарплатах и пенсиях между городом и деревней, колхозники стали раньше (на пять лет) выходить на пенсию, снижен пенсионный возраст для инвалидов и так далее. За пятилетку средний уровень оплаты рабочих повысился на 26 %, колхозников — на 42 %.
Следующий этап увеличения средств на зарплаты, пенсии и социальные расходы произошел согласно решениям мартовского пленума ЦК КПСС 1971 года. За следующую пятилетку рост реальной зарплаты составил 25 %[813]. Помощники Брежнева и Суслова в 1972–1974 годах написали массу записок с рекомендациями расширить инвестиции в социальную поддержку, улучшить положение тех или иных групп населения[814]. В 1976 году вновь была поднята минимальная заработная плата и повышена оплата ряда категорий работников[815]. Появлялись новые льготные категории населения, которые должны были получать финансовые выплаты и услуги (например, ветераны ВОВ)[816]. Продолжалось массовое строительство бесплатного жилья и соответствующей социальной и транспортной инфраструктуры в городах и в сельской местности.
СУММИРУЯ СКАЗАННОЕ ВО 2-Й ЧАСТИ: ЭКОНОМИКА ПЛАНОВАЯ ИЛИ ВНЕПЛАНОВАЯ?
Плановая экономика как в периоды ужесточения и мобилизации, так и в периоды либерализации не была способна ничего «рационально спланировать», по причине чего де-факто не существовала. Та смесь политических решений, волюнтаризма первых лиц, административного произвола нижестоящих начальников, лоббистских усилий «систем», министерств, регионов и отдельных предприятий, собственных идей плановиков и объективных потребностей развития экономики, на которые время от времени требовалось реагировать плановым органам, изображала из себя плановую экономику ради политической легитимизации индивидуальных интересов всех перечисленных групп влияния.
Для процесса согласования интересов разных акторов использовались и формальные (от бланка заявки на поставку оборудования до заседания Политбюро) и неформальные (от Ореховой комнаты для членов Политбюро до парилки спортивного комплекса очередного НПО) механизмы. С этой точки зрения координация и коррекция механизма плановой экономики шли, как правило, в режиме конкуренции и нередко в открытой (для круга лиц, причастных к делу) дискуссии. Просто местá для этой дискуссии были зачастую не те, о которых можно было рассказать в газетах.
Но и сформированные планы подвергались непрерывной коррекции. Они не выполнялись в целом, если иметь в виду макроуровень советского пятилетнего плана, и имели волатильность (то есть нестабильность в выполнении) в случае каждого конкретного экономического субъекта, на которого выпадало «плановое задание». Не выполнялись и задания по распределению созданных в результате труда ресурсов.
Хотя большая часть произведенной продукции в итоге оказывалась у тех, кому она предназначалась, значительное количество поступало на квазисвободный рынок ресурсов, распределяемых в обмен на какие-то товары или услуги, пусть это была даже выданная расторопным «толкачом» бутылка алкоголя или пачка импортных сигарет.
В целом эти процессы были достаточно естественны, поскольку являлись искаженным отражением реально существующей нормальной (западной) рыночной экономики. Она в реальном своем функционировании тоже непрерывно модифицируется в зависимости от усилий различных политических групп и лоббистов, отражающих интерес определенных институций, социальных или политических групп.
Кроме того, в желании все планировать и все держать под контролем, используя для этого политику административного кнута и пряника премирования, плановые органы не видели и не понимали ситуаций, когда взаимосвязь их решений становилась тормозом для совершенствования экономики. Например, завод запланированно производил металл с определенными свойствами для внутризаводского производства. За производство запланированного металла в запланированных объемах и тем более за его перепроизводство он получал премии. За отправку остатков металла на переплавку в качестве лома тоже получал. Однако если новая технология позволяла существенно экономить металл, завод лишался этих премий от государства и не факт, что что-либо получал взамен[817]. Одновременно по другой линии плановые органы требовали эффективности и рационализации, которая в каких-то случаях и была возможна, но ее (реальную) крайне сложно было планировать. Поэтому предприятия и учреждения проводили массу «показушных» мероприятий по рационализации и предъявляли проверяющим абсурдные образцы «рационализаторских предложений».
Все эти «коррекции» запланированного и даже радикальные перемены в планах согласно воле («волюнтаризму») политического руководства приводили к реальному хаосу, превышающему тот, который, как подразумевается, существовал в «капиталистической экономике». На «Западе» экономическое взаимодействие обеспечивала система временных договоров, обеспеченных репутацией и финансовыми обязательствами компаньонов, исполнение которых контролировалось действующей и независимой судебной системой. В советской «плановой экономике», с одной стороны, существовала система постоянных выстроенных производственных «цепочек», каждый агент в которых был связан с другим указанием «директивного органа», а с другой стороны, наличествовали широкие возможности директивного перераспределения ресурсов, задействованных в этой цепочке, причем приказ о перераспределении ресурсов или новых заданиях одного из агентов в цепочке мог поступить в любой момент. Условные 10 тыс. автомобилей по велению высшего чиновника могли появиться на уборке урожая в одном из регионов и «спасти ситуацию»[818]. А могли не появиться и обеспечить выполнение и перевыполнение планов в двух-трех других регионах. Распределение дефицитной продукции и ресурсов становилось делом администраторов различного уровня, которым нередко по долгу службы и не полагалось это делать, но они обладали политическим ресурсом для своего «волюнтаризма».
При этом на каждом предприятии был свой юрист или даже юридический отдел, предприятия обращались в арбитражные суды по поводу неисполнения договоров и получали компенсации или штрафы. Но все это носило вторичный и подчиненный характер по отношению к решениям плановых и директивных (партийных) органов и министерств. Разумеется, в таких условиях сложно было ожидать «ритмичной», то есть запланированной, реализации «планов», поскольку каждое из звеньев цепочки в любой момент могло оказаться без необходимых ресурсов, которые должны были поставить смежники, но которые были перенаправлены на решение других, более срочных задач. В такой ситуации самой выгодной и рациональной стратегией «агента» было сообщать неверную и выгодную себе информацию о своем состоянии «плановым органам», чтобы возложенная на него нагрузка была меньше (или, наоборот, больше, если было необходимо получить дополнительные ресурсы)[819]. В то же время резервы и ресурсы необходимо было накапливать побольше для возможной быстрой реализации срочных распоряжений, как это было с упоминавшимся выше требованием секретаря ЦК КПСС к предприятию — немедленно сделать тысячу незапланированных и не стоящих в списке производимой продукции минометов.
Сокрытие и искажение информации, накопление ресурсов в свою очередь не только вели к получению планирующими органами неверной информации для планирования, но и открывали двери для использования накопленных ресурсов не по назначению. Это могло быть и просто решение различных незапланированных проблем агента, например обмен накопленных ресурсов на материалы или механизмы, срочно необходимые для производства или решения социальных проблем сотрудников, и продуманный путь к производству продукции и услуг для второй, или теневой, экономики.
Зримым выражением этого стала система «толкачей», которые занимались от лица экономических агентов поиском необходимых им производственных ресурсов, используя для этого как накопленные ресурсы агентов, так и произведенную ими продукцию. Фактически система «толкачей» во многом подменяла собой систему Госплана и Госснаба и, с одной стороны, приводила к эрозии планового механизма, а с другой — обеспечивала функционирование советской экономики и социальной сферы, компенсируя недостатки системы планирования и государственного администрирования.
В том же ключе в рамках «плановой экономики» существовали и такие важнейшие сферы, как бюджетная, финансовая, ценовая и зарплатная политика. С одной стороны, в каждой из этих сфер имелось профильное ведомство, которое отвечало за проведение научно обоснованной и сбалансированной политики, согласованной с Госпланом СССР. В каждой сфере существовали профильные НИИ, разрабатывающие предложения и обосновывающие решения по данной политике. Однако реально макроэкономические ведомства (Министерство финансов, Госкомцен, Госкомтруд, Государственный банк) реализовали политические приказы со стороны Политбюро и партийного аппарата, решения руководства Совета министров СССР (не всегда согласованные с Политбюро), а также находились под серьезным влиянием различных лоббистов.
В результате резкой политизации таких тем, как цены и зарплаты, в результате постоянных требований политического руководства страны к экономическому об изыскании средств на различные срочные и / или нерациональные цели (как, например, финансирование, в том числе срочное, государств-союзников) бюджетная, ценовая и зарплатные политики в СССР находились в худшем состоянии, чем экономика в целом. Постоянный дисбаланс бюджета, скрытая, но достаточно сильная инфляция, низкие для индустриальной страны зарплаты и абсолютно непрозрачная и «перекошенная» ценовая политика, нередкая нехватка наличных средств для выплат населению, тяжелая зависимость финансовой системы от поступления средств за реализацию алкогольной продукции представляли собой сумму постоянных и серьезных проблем. Требовался набор опытных и квалифицированных чиновников, знающих, «как это работает», и обладающих достаточными полномочиями, чтобы решать эти проблемы по мере возникновения. Необходима была и стабильная работа институтов, чтобы проводить их решения в жизнь. Любые реформы институтов или серьезная перетряска кадров потенциально влекли за собой большие и трудно просчитываемые проблемы, что хорошо понимали люди в руководстве страны по своему прошлому (до 1965 года) опыту.
Вместе с тем неэффективность плановой экономики и серьезные проблемы в финансово-бюджетной и ценовой политике, отсутствие валютных резервов и открытого обмена рубля на иностранные валюты вели к серьезным проблемам в обеспечении продовольствием и товарами широкого потребления. Некоторые товары (например, хлеб и другие изделия из муки, бакалея, транспортные услуги) стоили слишком дешево за счет прямого и косвенного государственного субсидирования. Другие (прежде всего высокотехнологичные товары, такие как автомобили и радиотехника, а также одежда и обувь), наоборот, стоили слишком дорого за счет закладываемой государством высокой маржи на прибыль. Многие советские люди, получавшие низкую зарплату, просто не могли позволить себе их покупку, что сдерживало рост соответствующих сегментов экономики.
Но, главное, слишком дешевые товары, не окупавшие стоимости производства, приобретались населением в количествах, превышавших реальные и рациональные потребности. Отсюда памятные старшему поколению годами лежащие дома без дела «штуки» материи, многолетние запасы соли, спичек и сахара. Это создавало дефицит товаров и исчезновение многих из них из продажи, а также отрицательно действовало на производителей, никак не заинтересованных работать себе в убыток, а потому отказывавшихся под разными предлогами развивать нерентабельное производство.
Другой серьезной проблемой в финансовой сфере, прямо отражавшейся и на потребительском рынке, стало введение все новых социальных льгот во второй половине 1960-х — 1970-х годах, что подрывало общенациональный и местные бюджеты и выбрасывало на потребительский рынок все новые суммы денег, не обеспеченных товарами, или же повышало нагрузку на основных агентов экономической деятельности — предприятия и учреждения.
Почему после десятилетий советской власти в «самом передовом обществе» на планете сложилась подобная ситуация? Советская экономика считалась «передовой», поскольку с официальной точки зрения была плановой, основанной на рациональных, строго научных подходах. Госплан СССР видел себя «штабом экономики», то есть местом, где разрабатывались планы и отдавались команды. Для разработки и обоснования планов существовал не только высокопрофессиональный аппарат Госплана, но и сравнительно большая система связанных с ним научно-исследовательских институтов. А для эффективного контроля над экономикой со стороны Госплана существовал Госснаб, непосредственно концентрировавший и распределявший произведенную продукцию. Однако практики понимали, что эта плановость подвергнута эрозии сразу с нескольких сторон. Если «раздачу слонов» (денег и материальных ресурсов) первыми лицами еще можно было заранее запланировать в форме «резервов», то желание первых лиц (и Политбюро как формата их коллективной диктатуры) проложить «новый курс», полностью или частично противоречащий прежним планам, запланировать было нельзя. А это означало на практике, что планирование в принципе было возможно только до момента вступления в дело больших политиков.
[802] Карнаухов С. Старая площадь — 2. Надежды и разочарования. Наблюдения и раздумья бывшего работника аппарата ЦК КПСС. М.: Патриот, 2006. Цит. по электронной версии из личного архива автора.
[803] Черняев А. Совместный исход. С. 483.
[804] Гордон Л. Чудо Саян: герои не нашего времени. СПб.: Алетейя, 2011. С. 132–133.
[805] РГАНИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 124. Л. 2–6.
[806] Можин В. К исследованию причин развала советской экономики // Текст для проекта В. Конторовича и М. Эллмана о падении СССР. Около 1996 г. Машинопись. PDF-копия в архиве автора. С. 7. Текст используется с согласия В. Конторовича.
[808] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 217–218.
[811] Шаттенберг С. Леонид Брежнев… С. 332–334.
[812] Постановление ЦК КПСС, Совмина СССР и ВЦСПС от 7 марта 1967 г. См.: Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи 1964–1982 гг. С. 269.
[813] Шаттенберг С. Леонид Брежнев… С. 334–335.
[814] Вестник Архива Президента. Специальное издание: Генеральный секретарь Л. И. Брежнев. С. 94–95, 160–177; Вознесенский Л. А. Истины ради… М.: Республика, 2004. С. 386.
[815] Костин Л. Жизнь в двух измерениях. С. 131–132, 144–145, 147. Разумеется, повышение зарплат отражало и растущую в СССР инфляцию.
[816] Edele M. Soviet veterans of the Second World War: a popular movement in an authoritarian society. 1941–1991. Oxford University Press, 2008. P. 153–163. Обсуждение этой идеи на совещании у Брежнева в 1971 г. см.: Вестник Архива Президента. Специальное издание: Генеральный секретарь Л. И. Брежнев. С. 101.
[817] Множество примеров этому см.: Каценелинбойген А. Воспоминания: О Времени. О Людях. О Себе. Schuylkill Haven, PA: Hermitage Publishers, 2007. Цит. по электронной версии.
[818] См., например, рассказ М. Горбачева о его беседе с покровителем Кулаковым в середине 1970-х гг., который распорядился выделить именно такое количество автомобилей под вывоз намечавшегося огромного урожая, однако вскоре тот был уничтожен непогодой: Горбачев М. Жизнь и реформы. Кн. 1.
[819] Белоусов Р. Драматический кризис в конце столетия. С. 53–54.