По расчетам устроителей подобной системы, из этой прибыли финансировалось дальнейшее увеличение и технологическое обновление производства, усовершенствование старой и изобретение новой продукции. На деле же предприятия крайне неэффективно использовали имеющиеся дешевые ресурсы. Они не имели стимула к реальному технологическому обновлению, занимаясь бесконечным увеличением объемов производства, например держали у себя огромное количество малооплачиваемых рабочих, особенно на подсобных производствах, вместо того чтобы уделять внимание их технологической модернизации и сокращению расходования ресурсов. Большое количество рабочих и низкая их зарплата вели к необходимости увеличивать расходы на «соцкультбыт», то есть социальный пакет для работников: строить душевые, клубы, спортивные сооружения, а главное, бесплатное заводское жилье, что уводило ресурсы предприятий совсем не туда, куда хотелось бы политикам[724].
Проблему низких зарплат и мотиваций к труду мы можем назвать второй, мотивационной диспропорцией. Павлов считает, что к 1970-м зарплата перестала быть основным фактором труда, поскольку в затратах предприятия на работников стала составлять менее половины от общих расходов, а более половины стал составлять соцкультбыт и другие подобные расходы. Низкие зарплаты демотивировали. Они заставлять искать лучших условий, а не более усердно трудиться, чтобы выработать большую сумму. Низкие зарплаты не позволяли развиваться рынку потребительских товаров, особенно дорогих и сложных, снижая спрос на них у населения. Низкие зарплаты не позволяли государству повышать цены на базовые продовольственные товары — хлеб, молоко, соль и т. п., а также часть промышленных потребительских товаров. Вместе с тем эти товары уже давно, как минимум со второй половины 1960-х годов, продавались либо по себестоимости, либо ниже ее.
Заместитель Павлова по АПК в Госкомцен (1988–1989) Алексей Краснопивцев приводит следующие данные из концепции повышения цен 1987 года. В целом розничные цены на хлеб, сахар и растительное масло не менялись с 1954 года, на мясные и молочные продукты с 1962 года[726]. К 1986 году государственные дотации на продовольствие по сравнению с 1966-м выросли с 4 до 60 млрд рублей. По хлебу расходы государства превышали розничную цену в 1,2, по молоку в 1,8, по картофелю и овощам в 1,9, овсяной крупе в 2, колбасным изделиям в 2,4, сливочному маслу в 2,5, говядине в 3,1, баранине в 3,4 раза[727].
Провалы в бюджете, возникавшие вследствие этого (в том числе вследствие прямого субсидирования), приходилось компенсировать завышенными ценами на товары (особенно новые), которые чуть-чуть выходили за пределы списка вещей, необходимых для повседневного выживания[728].
Ситнин пишет в мемуарах, что в СССР дефицит любых качественных товаров, кроме обеспечивающих базовое биологическое существование (то есть хлеба, соли и спичек), был вызван искусственно. Государству было выгодно производить ограниченное количество алкоголя, брюк или холодильников, чтобы создавать искуственный дефицит, при котором потребитель был готов платить производителю-монополисту завышенную цену за товар. Таким образом сокращались расходы на производство и «изымались излишки средств населения». А потребитель вместо того, чтобы дешево купить себе новые брюки или ботинки, носил и ремонтировал старые, откладывая деньги и изыскивая возможности, чтобы дорого купить новые (любого качества и любого фасона)[729].
Первый зампред Госплана, затем председатель Совета министров СССР Николай Рыжков упоминает в интервью, что себестоимость цветных телевизоров была 250–300 рублей, а продавались они населению в среднем за 800 (впрочем, когда они появились в продаже в конце 1960-х, то стоили 1000 рублей)[730]. Начальник отдела Госплана Владимир Коссов упоминает колготки как пример товарного ширпотреба, который компенсировал потери н субсидирование «фундаментальных» товаров[731]. А в целом министр легкой промышленности СССР Николай Тарасов утверждал, что на подобных товарах его отрасль давала бюджету 20 % доходов[732].
Третья диспропорция, потребительская, возникала из идеи, что цены на потребительские товары должны определяться не по реальным затратам на их производство. Они устанавливались из экстраполяции установленной цены на хлеб (для продовольственных товаров) и на метр ситца (для непродовольственных) на всю линейку соответствующих групп товаров.
Павлов пишет, что
Сам Павлов защищает необходимость существования подобной системы определения цен и ее логичность с точки зрения плановой системы. Однако с точки зрения рыночной логики подобное ценообразование выглядит абсолютно нелепо. Есть множество факторов, влияющих на стоимость конкретной партии потребительских товаров. Самое главное, в предлагаемой Павловым системе отсутствовала связь между реальными затратами на производство и ценой предложения для потребителей.
Фрагмент из мемуаров Павлова передает, скажем мягко, сложную для понимания нашими современниками работу комиссий по ценообразованию:
Однако в этой системе был и второй мощный негативный фактор. Цена на хлеб и ситец искусственно занижалась, чтобы получающие маленькую зарплату рабочие и крестьяне имели возможность их купить, то есть такая продукция субсидировалась государством. Если цены на прочие товары «отстраивались» от них, то получается, что вся линейка розничных цен оказывалась заниженной, то есть субсидировать приходилось и товары, которые зависели от цены на хлеб.
Вместе с тем даже в СССР реальная цена производства этих товаров варьировалась в зависимости от многих факторов, от сезона и расстояния до износа основных фондов и введения новых технологий. Поэтому очевидно, что некоторые товары субсидировать приходилось, а другие вполне себя окупали. Похоже, что наценка на товары, не входившие в минимальный набор, была такова, что они в любом случае давали огромную прибыль.
И, наконец, четвертая диспропорция — регионально-индивидуальная — состояла в неравномерности распределения средств, остающихся у конкретных регионов и предприятий после сбора налогов. Точнее, речь шла о нормативах отчисления прибыли в Москву. Во-первых, предприятия конечного цикла имели бóльшую прибыль, нежели предприятия, добывающие сырье и осуществлявшие его переработку. А значит, регионы, где таких предприятий было много (прежде всего в Европейской части СССР, особенно в Прибалтике и Белоруссии), получали бóльшие доходы. Во-вторых, нормативы отчисления прибыли для каждого конкретного предприятия устанавливались министерствами. И они зависели от разных факторов: сделанных в предприятие инвестиций, состояния его оборудования, необходимости поддержать тот или иной проект.
Самый простой и очевидный пример этого приводит Михаил Горбачев. В психологии руководства СССР существовал тезис о необходимости максимально возможного выращивания зерна, и прежде всего пшеницы, на любых пригодных для этого площадях.
Всего, по записям Алексея Краснопивцева, зафиксировавшим его беседу в отделе сельского хозяйства Госплана СССР со специалистом по ценообразованию в сельском хозяйстве Раулем Гумеровым, на начало 1979 года по пшенице насчитывалось
И он делал из этого вполне рациональный вывод:
Согласно Павлову, для предприятий было важно оставить себе как можно большую долю прибыли — нужной хотя бы для финансирования того же соцкультбыта, не говоря уже о премировании сотрудников. Поэтому предприятия ежегодно отправляли в министерства лоббистов, возможно с разными подарками для чиновников, принимавших решения, что уже было прямой коррупцией.
Рауль Гумеров отметил и другой эффект от подобной политики — псевдорыночные инициативы, проведенные в рамках брежневского стимулирования сельского хозяйства, привели к результатам, противоположным ожидаемым:
Подобная дифференциация вкупе с устаревшим, ненадежным, а то и заведомо коррупционным механизмом расчетов способствовала и масштабной коррупции, и незаконному предпринимательству. Подробнее мы поговорим об этом ниже, а здесь приведем только один пример.
В 1979 году МВД СССР вскрыло гигантскую по масштабам аферу в сфере закупки и переработки шерсти. Следователи сумели доказать, что на целом ряде комбинатов шерсть принималась от поставщиков и квалифицировалась по более высоким показателям, нежели была в действительности. За это комбинаты перечисляли поставщикам большие суммы. Те в свою очередь успешно их обналичивали. Это делалось через местные потребительские союзы, занимавшиеся закупками шерсти у населения, и через сельскохозяйственные предприятия. Выяснилось, что государство через потребительские союзы выделяло колоссальные суммы наличности — порядка 400 млн рублей в год — для покупки шерсти у населения. А лица, осуществлявшие это, то есть закупщики, вели крайне упрощенную документацию. Фактически эти деньги в значительной мере присваивались. Взамен комбинатам шла низкокачественная шерсть, которая путем различных манипуляций с отчетностью и с занижением реального качества становилась уже продукцией комбинатов. Естественно, все участники цепочки делили полученные в результате мошенничества наличные деньги. Конкретные изъятые (то есть не потраченные на другие цели) суммы были по советским меркам огромны — до 200 тыс. рублей и килограммов золота[739].
Казалось бы, за подобную ценовую политику должно отвечать профильное министерство и другие государственные органы. Однако министр сельского хозяйства СССР (1976–1985) Валентин Месяц постфактум оправдывается:
Известный аграрный публицист Александр Волков, заместитель заведующего сельскохозяйственным отделом «Правды» в 1960-е годы, иллюстрирует мнение Месяца. Он приводит в мемуарах изложение своего разговора с секретарем ЦК по сельскому хозяйству и членом Политбюро Федором Кулаковым. Тот изобрел термин «мясоединицы» в попытках рассчитать и сравнить производительность пашни, выращивающей разные сельскохозяйственные культуры. Он предлагал считать по тому, сколько они могут дать в отношении прироста мяса коровы, что является несомненной отсылкой к той логике, которой оперировал и Валентин Павлов в Госкомцен. Когда Волков сказал, что человечество для подобных сравнительных расчетов использует денежные единицы, Кулаков заявил, что это невозможно из-за ценовой политики, которая делает производство некоторых культур нерентабельным. На реплику Волкова, что тогда, может быть, стоит начать с исправления ценовой политики, Кулаков ответил, что журналист «далеко заходит…»[741].
Магистральный план для преодоления всех этих диспропорций, согласно Павлову, был разработан еще в процессе подготовки косыгинской реформы. Его идеологами выступали зампреды Госплана СССР Александр Бачурин, Виктор Лебедев и Владимир Новиков[742]. Он был прежде всего направлен на изменение системы цен и зарплат. Изначально предполагалось повысить цены на исходное сырье (то есть оптовые цены), чтобы заставить предприятия начать его экономить. Потом предполагалось одновременно вдвое повысить розничные цены и зарплаты, что было центральным элементом реформы. Повышенные розничные цены должны были окупать производство и давать прибыль производителям и государству.
Причем эффект от повышения цен должен был позитивно сказываться на протяжении долгого времени, компенсировав неизбежную инфляцию. А вот повышение зарплат вдвое должно было позитивно сказаться на рынке труда. Идея тут была следующая. Кто был бедным, просто получил бы вдвое больше средств на покрытие своих повседневных расходов на продукты питания. А те, кто ранее получал не самую маленькую зарплату, помимо компенсации расходов на еду получили бы возможность приобрести на увеличивающуюся часть зарплаты уже более дорогие и сложные потребительские товары. И только на третьем этапе должны были быть подняты цены на продукцию машиностроения. В итоге эта отрасль на первых двух этапах теряла бы сверхприбыли и получала принудительный толчок к развитию — сокращению издержек, технологическому перевооружению, а на третьем частично компенсировала свой ущерб[743].
Однако предложенная схема сразу же наткнулась на препятствия со стороны политического руководства и коллективных лоббистов и потому реализовывалась, точнее пыталась воплотиться в жизнь, следующие 25 лет.
Сначала Косыгин резко отказался от идеи повышения розничных цен, эмоционально заявив предлагающему это министру финансов (1960–1985) Василию Гарбузову, что такое можно реализовать только «раз в жизни».
Павлов, пересказывая это со слов Гарбузова, делает вывод, что Косыгин помнил недавнее (в 1962 году) повышение розничных цен на мясо-молочную продукцию при Хрущеве, приведшее к протестам в Новочеркасске[744]. Даже если это так, то большим допущением было бы считать, что воспоминания о трагедии в следующие два десятилетия были определяющими для советского премьера и тем более остальных высокопоставленных советских политиков. Например, в подробном рассказе первого заместителя министра финансов и главы Госбанка СССР Виктора Деменцева (начальника управления доходов Минфина РСФСР на 1962 год) об этой тяжелой для него реформе пример Новочеркасска не упоминается ни разу[745].
Имеется свидетельство Михаила Соломенцева, что Брежнев активно интересовался ситуацией в Новочеркасске в 1964–1966 годах, когда мемуариста назначили в Ростовскую область первым секретарем обкома (видимо, как специалиста по преодолению последствий массовых беспорядков — ранее он занимался этим в Карагандинской области, где надо было загладить последствия протестов в Темиртау, расследовать которые во главе комиссии ЦК приезжал как раз Брежнев). Но нет никаких свидетельств, что генсек интересовался этой темой далее. Приехавший назначать Соломенцева в Ростов Суслов оставил рекомендацию привести в порядок обшарпанную столицу региона, однако мемуарист ничего не пишет о его интересе к Новочеркасску[746].
Пока мы можем однозначно утверждать, что политика в отношении цен на коммунальные услуги и мясо после 1962 года основывалась на идее их неизменности. С точки зрения заместителя начальника сводного отдела (1966–1981), члена коллегии и начальника Главного вычислительного центра (1981–1984) Госплана СССР, начальника Главного управления информации при Совете министров СССР (1984–1991) Владимира Коссова, два этих приоритетных с точки зрения Госплана и Совмина направления были глубоко субсидируемы. Коммунальные услуги в 1960–1980-е годы оказывались по тарифам 1926 года и составляли примерно 10 % от средней зарплаты, в то время как в странах за пределами СССР стоимость была в два раза больше. Производство мяса, продававшегося в среднем по цене 2 рубля за килограмм, субсидировалось еще больше. Его себестоимость составляла пять рублей килограмм. И именно по этим ценам оно в среднем продавалось на «колхозных рынках»[747].
Проблема была хорошо известна чиновникам. Первые известные нам предложения о повышении цен на мясо-молочную продукцию звучали на заседаниях Госплана как минимум в апреле 1973 года[748].
[724] Там же. С. 58–60.
[726] Тогда закупочные цены на скот, птицу, животное масло и сливки были повышены на 35 %, а розничные цены на них выросли на 25–30 %.
[727] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 346.
[728] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 66; Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 346.
[729] Ситнин В. События и люди… С. 59–60. Ситнин говорит, что искусственно завышались цены только на табак, ликеро-водочные изделия, сложные изделия бытовой техники и автомобили, однако при сравнении цен очевидно, что такая же система была и в отношении одежды и обуви, мебели, предметов роскоши, части продовольствия (например, шоколада), всех электробытовых приборов и т. д.
[730] Интервью Н. Митрохина с Н. Рыжковым. 22.05.2012.
[731] В. В. Коссов: Советский Союз уничтожили два решения.
[732] Тарасов Н. Тарасов Николай Никифорович // Министры советской эпохи…
[739] Об условиях, способствующих хищениям шерсти в системе ее заготовки и первичной переработки (подписано министром МВД СССР Н. Щелоковым, 25.12.1979) // Сайт Владимира Буковского. URL: http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/ideolog/ct191-80.pdf.
[741] Волков А. Опасная профессия: нравы моего времени в журналистике и обществе. СПб.: Геликон плюс, 2010. С. 148.
[742] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 61.
[743] Там же.
[744] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 62.
[745] См.: Виктор Деменцев: последний из могикан советских финансистов. С. 98.
[746] Соломенцев М. Зачистка в Политбюро. С. 39–42, 52–53, 56–57, 81–82.
[747] Начальник подотдела экономики сельского хозяйства Госплана СССР подтверждает в своих записях, что по расчетам специалистов его подразделения на конец 1977 г. цену на мясо надо было повышать до 4,5–5 рублей, а на масло до 6–8 рублей за килограмм: Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 79.
[748] Там же. С. 98–99.