Тем не менее на фоне готовящейся реформы в Госплане в 1964–1965 годах был создан отдел по внедрению экономико-математических методов в народное хозяйство. Заместителем руководителя там стал давний сотрудник лаборатории Немчинова Всеволод Пугачев. После того как он в 1966 году вернулся в ЦЭМИ, на его место пришел еще один давний сотрудник Немчинова и ЦЭМИ Владимир Коссов. Этот специалист по межотраслевым балансам в дальнейшем сделал значительную карьеру в Госплане и в итоге возглавил в качестве члена коллегии весь информационный блок этого учреждения (см. раздел «Насколько была доступна информация…» во второй части).
Работы группы Каценелинбойгена, ЦЭМИ и Аганбегяна (о котором ниже) развивали идеи математика (вундеркинда, родившегося в интеллигентной еврейской семье в Петербурге) и экономиста Леонида Канторовича (1912–1986). Тот далеко ушел от марксистской методологии, занимаясь применением математических расчетов для решения прикладных экономических задач. В основном он занимался расчетами оптимальных соотношений в многократно повторяющихся трудовых операциях, что позволяло ему говорить о возможностях «оптимального планирования»[917]. В 1958 году его избрали членом-корреспондентом АН СССР (с 1964 года — академик), с 1960 по 1971 год он жил в Новосибирском академгородке, где занимал должность заместителя директора Института математики СО АН СССР. С 1971 года он работал в Институте управления народным хозяйством Государственного комитета Совета министров СССР по науке и технике и в 1975-м получил Нобелевскую премию по экономике за теорию оптимального распределения ресурсов.
Его последователи — это новый тип экономистов, появившийся (или возродившийся) в СССР, которые активно работали с математическими моделями и пользовались для своих расчетов появившимися компьютерными мощностями, напрямую заимствуя западные программы и методы[918].
Эти новые методы анализа не просто находили понимание у «естественников», доминирующих в АН СССР, прежде всего у ее председателя Мстислава Келдыша — потомственного дворянина и внука двух царских генералов[919]. Они завоевывали сторонников и в политической и военной элите, прислушивавшейся к мнению ученых, когда речь шла о новых технологиях. Все это проходило в обстановке торжества кибернетики как науки, доказавшей свою полезность и необходимость после облыжных обвинений 1950-х годов. Кибернетика и ЭВМ все более активно использовались и в оборонной отрасли, и в промышленности и активно проникали в систему государственного управления.
Однако и на этом фронте существовала конкуренция. Например, в начале 1960-х годов известнейший советский математик Андрей Колмогоров (внук предводителя угличского дворянства по материнской линии, сын агронома из духовного сословия) через коллег обратился к набиравшему известность Каценелинбойгену с предложениями о совместной работе. Он хотел отодвинуть Канторовича с позиции лидера экономико-математического направления и возглавить его со своими установками. Однако после двух продолжительных бесед с Каценелинбойгеном Колмогоров отказался от идеи сделать нечто новое в экономической сфере[921].
Куда более серьезным и систематическим лоббированием с конца 1950-х годов занимался киевский кибернетик, директор Института кибернетики АН УССР (1962–1981), академик АН СССР (1964) Виктор Глушков (сын горного инженера, окончившего Екатеринославский политехнический институт, из старинного казацкого рода, мать — бухгалтер). Он пробивал в правительстве и ЦК КПСС проект создания Общегосударственной автоматизированной системы учета и обработки информации (ОГАС). Она должна была являться сетью региональных центров сбора информации, необходимой для принятия экономических решений, соединенных в вертикально и горизонтально интегрированные сети. То есть она фактически должна была заменить собой Госплан и Госснаб, в точном соответствии с декларируемой идеей о плановости советской экономики, а значит, и о рациональном распределении информации и ресурсов[922].
Этот проект к 1964 году взял под свою опеку Косыгин, однако он много раз пересматривался, в том числе по причине жесткой позиции, занятой министром финансов СССР Василием Гарбузовым. Финальное решение по его поводу было вынесено в 1970 году на заседании Политбюро. Предлагаемый Глушковым проект создания еще одного государственного ведомства — Государственного комитета по совершенствованию управления (Госкомупра), который должен был руководить ОГАС, и организации при нем «научного центра» из 10–15 институтов — закончился в итоге формированием Главного управления по вычислительной технике при ГКНТ и Всесоюзного научно-исследовательского института проблем организации и управления (ВНИИПОУ)[923]. Вполне возможно, что это они в итоге занимались разработкой упомянутых выше информационных систем для Госплана и ВПК — «Документ» и «Контур», а также ведомственных систем сбора информации.
Центральную роль тут играл еще один ближайший соратник Маленкова — бывший первый заместитель председателя Бюро Совета Министров СССР по химии и энергетике (1954–1955) Дмитрий Жимерин (сын зажиточного крестьянина и мастерового из Тульской губернии), который, выйдя из политического забвения, в котором пребывал все 1960-е годы, в 1971–1983-м был первым заместителем председателя ГКНТ СССР и директором ВНИИПОУ.
Большую поддержку Глушков в начале 1970-х годов получил от Дмитрия Устинова и после этого активно занялся постройкой автоматизированных систем в оборонных министерствах[924].
Хотя в настоящее время в российской публицистике популярна идея, что советские руководители, отказавшись от предложений Глушкова, уничтожили основу для появления советского интернета, действия государственных и партийных чиновников с позиций того времени видятся довольно рациональными. Построение реально работающей системы на декларируемых, но не реализуемых на практике принципах «планирования» было полным абсурдом и требовало колоссального количества средств на технику и персонал. При царящей в СССР секретности да и с точки зрения элементарной компьютерной безопасности было также невозможно создать систему, которая бы «знала все» и хранила эти данные в едином месте. Утечка подобных данных или существенная поломка системы и попадание в нее критически важных для всей страны, но ложных данных были весьма вероятны, поэтому стратегия создания сепарированных друг от друга систем была правильной.
История ОГАС, таким образом, показывает, что идея создать научно обоснованную «модель» и с ее помощью управлять планированием и распределением ресурсов вовсе не казалась чем-то невероятным, особенно когда разработчики были далеки от реальных рычагов управления экономикой. Академические специалисты, как правило, не знали о большом количестве «подводных камней». Они не подозревалии о ключевых управленческих институциях, огромных областях деятельности советской экономики и администирования, скрываемых от всех непричастных. И тем более не представляли себе масштаб проблем, известных лишь немногим профессионалам в аппаратах центральных ведомств. Советское общество им казалось достаточно одномерным в социальном, профессиональном и институциональном отношениях. Именно это позволяло надеяться на возможность его познания, унификации данных для анализа и автоматической обработки данных для дальнейшего управления.
Созданный в 1963 году ЦЭМИ на первом этапе должен был, по всей видимости, своими математическими моделями обслуживать планируемую ОГАС. После того как стало ясно, что данный проект встал, в ход пошла идея СОФЭ[925]. Она была в штыки воспринята аппаратом Совмина и Госплана и по причине ее фантазийности, и из-за попыток конкуренции с существующей системой планирования и управления. Отношения ЦЭМИ с этими двумя ведомствами были испорчены на два десятилетия, пока в 1981 году на должность главы ГВЦ не пришел Владимир Коссов[926].
Вместе с тем во второй половине 1960-х сотрудникам института и корреспондирующим с ними математикам, а также многим представителям обширной сети молодых выпускников математических и инженерных вузов, нашедших себе работу в различных московских ведомственных НИИ, стало ясно, что из современной западной науки можно позаимствовать не только обсуждение математических теорий, но и собственно методы изучения и анализа экономики. Так они с удовольствием перешли к ознакомлению с работами западных авторов-экономистов[927]:
Собственно, с момента освоения этой книги Каценелинбойген явно теряет интерес к «оптимальному планированию» (в своих насыщенных подробностями мемуарах он даже ни разу не вспоминает о СОФЭ), а сосредотачивается на преподавании на экономическом факультете МГУ, где замдиректора ЦЭМИ и сын (и племянник) крупных советских функционеров Станислав Шаталин открыл свою кафедру математических методов анализа экономики (возглавлял ее в 1970–1983 годах). К тому времени на факультете уже открыто новое направление экономической кибернетики, где учатся люди, не прошедшие на мехмат МГУ[931]. Это дало основания для разворачивания в стенах МГУ уже систематической подготовки специалистов по современным методам исследования экономических процессов на основе (в большей или меньшей степени) современных западных представлений.
Близкий к ЦЭМИ, но более успешный и популярный, чем Федоренко, игрок на поле взаимодействия с политической элитой, директор Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР Абел Аганбегян был тоже автором и разработчиком математических моделей изучения и прогнозирования советской экономики. В 1964 году, всего в 32 года, Аганбегян уже стал членом-корреспондентом Академии наук, что было немыслимо для представителей гуманитарных дисциплин.
Станислав Меньшиков, заведующий сектором в аганбегяновском институте (1970–1973), сопровождал его как в деловых, так и в туристических поездках по Сибири. В своих мемуарах он вспоминал, что Аганбегян, который в годы работы в Государственном комитете по труду и заработной плане (1955–1961) был специалистом по межотраслевым балансам, в сибирском Академгородске
Под его руководством институт, в котором, в отличие от многих московских учреждений, не было квоты на прием евреев, — более того, они составляли значительную часть его руководства, — превратился в важнейший центр вольнодумства на экономическом фронте[933].
В середине 1970-х некоторые сотрудники института еврейского происхождения (Владимир Шляпентох), а также близкие к институту московские экономисты Игорь Бирман и Арон Каценелинбойген[935] эмигрировали из СССР и стали успешными исследователями советской экономики и общества в США[936]. В 1981–1988 годах работы этой группы активно публиковались в выходившем на русском языке в США журнале «СССР — внутренние противоречия», посвященном научно-популярному анализу реалий советского общества, и составляли значительную часть от общего объема издания[937].
В то же время сам Аганбегян пользовался высоким авторитетом у партийных и государственных чиновников. Он входил в многочисленные комиссии и рабочие группы по разработке моделей и предложений по усовершенствованию советской экономики. Он был востребован властью и когда начались реформы эпохи перестройки. В них активно участвовал его заместитель по институту Владимир Можин, ставший в 1980-е годы лидером «товарников» в Экономическом отделе ЦК КПСС. Руководитель отдела социальных проблем института (1967–1987), академик (1981) Татьяна Заславская (ученица упомянутого выше Владимира Венжера), основатель Новосибирской экономико-социологической школы, в 1987 году стала основателем и руководителем первого крупного социологического агентства — ВЦИОМа. Она тоже сыграла активную и публичную роль в продвижении идей экономического плюрализма.
Валентин Павлов утверждает, что против СОФЭ одновременно выступили два непримиримых по всем прочим вопросам оппонента — неформальный лидер «товарников» Яков Кронрод и лидер «антитоварников» Николай Цаголов. «Оба считали СОФЭ именно „лысенковским чудом“, утверждая, что эта теория может привести страну к социально-экономическим катаклизмам». После этого СОФЭ, хотя ее активно поддерживали в ЦК, «быстро захирела» и, выпустив 10-томный отчет, «испустила дух»[938]. О Цаголове мы поговорим в следующей главе, Кронрода пора представить читателю.
Кронрод и его «товарники» в 1960-е годы
Суть идей лидера «товарников», заведующего сектором общих проблем политической экономии социализма Института экономики АН СССР Якова Кронрода состояла в том, что обмен части произведенного предприятиями товара за реальные деньги мог бы существовать в качестве дополнения малоповоротливой системы государственного планирования[939].
Яков Кронрод родился в 1912 году в г. Алексин Тульской области[940], окончил философский факультет МГУ, но в молодости находился на практической работе — с 1931 по 1940 год он работал в Госплане и ЦСУ. Затем был постоянным сотрудником Института экономики, за исключением службы в армии в годы войны, отмеченной двумя орденами[941].
Каценелинбойген вспоминает:
Сектор Кронрода был весьма значителен и по размеру, и по академическому «весу» его сотрудников:
Они производили большой объем научных публикаций и также готовили «материалы директивным органам»[944].
Наиболее радикальная часть «товарников», развивая идеи Кронрода, считала, что вообще прибыльность предприятия могла бы быть критерием его эффективности. Подобная позиция, с одной стороны, была шагом вперед в направлении рыночной экономики по сравнению с установками оппонентов, ставящих экономику в подчиненное положение по отношению к идеологии и социальным задачам[945]. С другой стороны, по факту «товарничество» всего лишь призывало легализовывать в рамках советской экономической науки и так существующие в СССР практики работы предприятий, которые в сфере, например, потребительских услуг и торговли были ориентированы на получение прибыли, и именно прибыль была основным критерием[946]. В самом развитом варианте эта позиция призывала вернуться к тому варианту экономики, которая была заложена Сталиным в 1930-е годы и просуществовала до хрущевских экономических реформ начала 1960-х годов.
Кронрод был не единственным «товарником» в Институте экономики, но самым влиятельным. На идеях Кронрода работали многочисленные ученые в исследовательских центрах в Москве и Новосибирске. В целом это была значительная и активная группа, получавшая образование в одних и тех же вузах, у довольно узкого круга педагогов. У ее участников были схожие интересы, которые базировались прежде всего на использовании эконометрических и математических методов оценки экономики. Они связывали свои надежды на прогресс в данной сфере с дальнейшими результатами использования электронно-вычислительных машин. Правительство СССР, экономические ведомства, Академия наук, а также крупные корпоративные заказчики довольно щедро финансировали их разработки, надеясь получить советы, которые позволили бы обосновать и развить «хозяйственную реформу» и в масштабах советской экономики (отдельных отраслей, крупных предприятий) получить большую экономию и прибыль и тем самым окупить все расходы на экономистов.
Однако в ядре его теории оставались экономические методы управления, повышение материальной заинтересованности экономических субъектов, а не улучшение управления ими со стороны внешнего административного аппарата, пусть и пользующегося современной компьютерной техникой. Каценелинбойген вспоминает о Кронроде:
В 1968 году два лидера направлений в советской экономической науке получили шанс выяснить отношения, что и произошло на прогулке в санатории. Как показалось Каценелинбойгену, Кронрод подтвердил возможность наличия разных позиций в данной сфере. Но вполне возможно, что Каценелинбойген просто услышал то, что хотел услышать.
[917] Горстко А., Канторович Л. Оптимальные решения в экономике. М.: Наука, 1972.
[918] О влиянии Канторовича и его идей на Каценелинбойгена в 1957 г.: «Меня доклад покорил своей логикой, и я понял, что дальше не могу мыслить принятыми марксистскими экономическими представлениями» (Каценелинбойген А. Воспоминания…).
[919] О роли Келдыша в поддержке директора ЦЭМИ Фесенко, которого он ласково называл «махновцем» (за то, что родное село Фесенко было рядом со столицей анархистского квазигосударства Махно — Гуляй-полем), свидетельствует ghost writer мемуаров Фесенко и бывший сотрудник ЦЭМИ: Летенко А. Мстислав Келдыш — никудышный теоретик. [Б. м.], 2011. URL: https://proza.ru/2011/09/13/755.
[921] Там же.
[922] Ханин Г. И. Экономическая история России в Новейшее время. Т. 1. С. 292–294.
[923] Глушков В. М. Как решалась судьба ОГАС. Заседание Политбюро ЦК КПСС. Из «Исповеди» // Маленькие рассказы о больших ученых. Киев: ТОВ «Видавництво „Горобець“», 2013. Цит. по электронной версии. URL: http://www.icfcst.kiev.ua/MUSEUM/DIFFERENT/SHORTSTORIES/ShortStories16_r.html.
[924] Ханин Г. И. Экономическая история России в Новейшее время. Т. 1. С. 318–321.
[925] Кузнецова Т. К истории Института экономики РАН (АН СССР): домыслы и реалии. М.: Ин-т экономики РАН, 2005. URL: https://web.archive.org/web/20170423205133/http://cdclv.unlv.edu/archives/articles/kuznetsova_institute.html.
[926] Гребнёв Л. С. Советская экономика: вид из Госплана СССР… С. 532–534.
[927] Подробно об этой сети: Иослович И. Аспирантура и потом.
[931] Каценелинбойген А. Воспоминания…
[933] Там же. С. 237–238, 250–251.
[935] Бирман И. Я — экономист (о себе любимом). М.: Время, 2001.
[936] Меньшиков С. О времени и о себе. С. 234–235.
[937] Номера журнала доступны на сайте «Вторая литература»: Электронный архив зарубежья имени Андрея Синявского. URL: https://vtoraya-literatura.com/razdel_2123_str_1.html.
[938] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 258–259.
[939] Воейков М. Я. А. Кронрод и дилеммы советской политэкономии… С. 54–65; Заславская Т. И. Моя жизнь… С. 458–459; Feygin Y. «The Honest Marxist»: Yakov Kronrod and the Politics of Cold War Economics in the Post-Stalin USSR // History of Political Economy. 2019. Vol. 51 (S1). Р. 100–126.
[940] В доступных в интернете выписках из переписи евреев Тульской губернии за 1916 г. встречается только один Яков Кронрод (40 лет), вместе с братом Соломоном (37 лет) они обозначены как торговцы. См.: Тула. Перепись-1916. Евреи // Деревщиков Александр. Поиск предков: Тульская губерния. URL: https://zen.yandex.ru/media/tula/tula-perepis1916-evrei-5dd291532538e85f0fa83e20.
[941] Воейков М. Кронрод Яков Абрамович (1912–1984) // Институт экономики Российской академии наук в лицах. СПб.: Алетейя, 2020. С. 172–173. На сайте «Память народа» можно найти сведения о том, что он начал войну рядовым инструктором по культработе, а затем был в 1942–1943 гг. главным редактором дивизионной газеты. Но при этом в боевой обстановке руководил обороной батальона и вывел его из окружения.
[944] Тематика исследований становится ясна из названий монографий: Кронрод Я. А. Законы политической экономии социализма. Очерки методологии и теории (1966); Венжер В. Г. Использование закона стоимости в колхозном производстве (1965); Колхозный строй на современном этапе (1966); Сонин М. Я. Актуальные проблемы использования рабочей силы в СССР (1965); Маневич Е. Л. Проблемы общественного труда в СССР (1966); Москович В. М. Общественное разделение труда при социализме (1966); Ракитский Б. В. Общественные фонды потребления как экономическая категория (1966); Формы хозяйственного руководства предприятиями (1968); Что такое экономические методы хозяйствования. Очерки по теоретическим вопросам реформы (1969); Евстигнеева Л. П. Фондоемкость и структура общественного продукта (1967); Барсов А. А. Баланс стоимостных обменов между городом и деревней (1969); Ситнин В. В. Проблемы прибыли и хозяйственного расчета в промышленности (1969); Батырев В. М. Товарно-денежные отношения, финансы и кредит в социалистическом хозяйстве. Вопросы теории (1970) (см.: Кузнецова Т. К истории Института экономики…).
[945] Например, они считали, что производство каких-то товаров и услуг является самоценностью, а занятость максимального количества рабочих и обеспечение их социальными сервисами от предприятия в их глазах были безусловными приоритетами над «прибыльностью». Они также по-прежнему возлагали надежды на рациональное планирование как на универсальный способ развития.
[946] Воейков М. Я. А. Кронрод и дилеммы советской политэкономии… С. 54–65.