При этом устройство самой системы кредитования в СССР подразумевало возможность активного наращивания невозвращаемых кредитов, которые затем списывались за счет средств бюджета, без всякой реальной ответственности лиц, их выдававших. Последний глава советского Госбанка Виктор Геращенко описывает ситуацию так:
Аналогичным образом функционировала вся экономика в целом. Государство, контролирующее денежный оборот, было финальным ответчиком по долгам государственных предприятий. Последний руководитель Госбанка РСФСР Георгий Матюхин рассказывал, что обнаружил, придя на этот пост:
Наличный оборот денег контролировался кассовым планом. Зотов описывал его так:
Отчет о выполнении кассового плана представлялся в Совет министров СССР и аппарат ЦК КПСС каждые пять дней. Он сопровождался отчетом об изменениях в продажах соли, хлеба, мыла «и еще нескольких продуктов»[690].
Невыполнение кассового плана, то есть дефицит наличности у региональных банков, приводило их к зависимости от объемов выручки торговли и межрегиональных и межреспубликанских трансферов. Проще говоря, выплата зарплат на предприятиях зависела от того, поступят ли в местные банки из региональной торговли наличные рубли из прошлой зарплаты, потраченные на водку, молоко, хлеб и сигареты, а также положенные на счета в сберкассах. Если что-то в этой цепочке сбивалось (например, местный ликеро-водочный завод вставал на ремонт), то возникал дефицит наличности, который должен был преодолеваться либо задержкой выплаты зарплаты на части предприятий, либо трансфертом наличности из Москвы или республиканского центра[691]. Например, Российскую республиканскую контору Госбанка СССР регулярно просили выделить достаточно крупные суммы наличности на покрытие дефицита наличности в республиках[692].
Однако часто денег «из центра» не доставалось или они задерживались. Тогда местным отделениям Госбанков приходилось решать — кому из клиентов давать наличные на зарплату. И тут начинали действовать списки приоритетных предприятий и менее важных. Последними в списке были сельскохозяйственные предприятия, поскольку считалось, что их работники сами могут себя прокормить[693].
Павлов говорит о том, что Минфину приходилось организовывать сети региональных хранилищ денег, аккумулирующие резервы на сезонные повышенные выплаты (например, отпускные), и специальные денежные транспорты, которые возвращали средства, потраченные отпускниками (например, из много зарабатывающих северных регионов) на юге, обратно в региональные хранилища[694]. Поскольку часть наличности в любом случае накапливалась у граждан, а также уходила крутить колеса теневой экономики, то процесс допечатывания наличных, раскручивающий маховик инфляции, был неостановим.
Однако все это планирование и резервы упирались в реальную стратегию работы министерств и их отдельных предприятий.
По оценке Егора Гайдара, ссылающегося на свои и чужие подсчеты (в том числе данные Госкомстата СССР), размеры неудовлетворенного спроса выросли почти вдвое с 1970 по 1980 год и затем более чем удвоились за следующие пять лет (17,5 млрд рублей в 1970-м, 29 в 1980-м, 60,9 в 1985-м, или 4,6, 4,7 и 7,8 % от ВВП соответственно)[696]. То есть если в 1970-е годы неудовлетворенный спрос был стабилен и в целом соответствовал росту экономики, то в первой половине 1980-х он вошел в стадию интенсивного роста.
Таким образом, несмотря на наличие кредитного и кассового планов, бюджет постоянно принимался в условиях дефицита и довольно значительной инфляции, вызванной высокими темпами роста зарплат, опережающими планы и рост производительности труда, что, собственно, приводило к «разбалансировке» бюджета. Госплан СССР по этому поводу непрерывно воевал с Минфином. Первый стремился обосновать абсолютно необходимые расходы и инвестиции, второй — отстоять, насколько возможно, бездефицитность бюджета[697].
— пишет в мемуарах его первый замминистра[698]. По свидетельству заместителя начальника планово-экономического управления, затем начальника управления кредитования оборонных отраслей и машиностроения Госбанка СССР Вячеслава Соловова,
Тянитолкай между Госпланом и Минфином на тему того, какой основной плановый документ более важен — годовой народно-хозяйственный план (особенно в части капитальных инвестиций) или бюджет, — происходил ежегодно, и в финальном окончательном согласовании участвовал Алексей Косыгин[700].
И хотя Минфин в итоге всегда проигрывал давлению Госплана и Политбюро, все же его позиция помогала существенно экономить, особенно при ответе на просьбы менее влиятельных инстанций о финансировании.
По тем же мотивам Гарбузов (лично получавший высокую зарплату) три десятилетия не давал согласия на увеличение зарплат сотрудникам своего ведомства или на смену спартанской мебели в их кабинетах[702]. Что, впрочем, не мешало его первому заму активно заниматься жилищным строительством для сотрудников министерства (быстро получавших большие квартиры в Москве) и удовлетворять любые запросы подведомственных ему или относящихся к сфере финансов институций, например научных и образовательных[703].
На 1976 год дефицит общесоюзного бюджета, согласно более позднему документу, подписанному министром финансов, составлял всего 1 млрд рублей[704], или примерно 0,3 % бюджета. Минфин же отвечал за выпуск дополнительных денег — эмиссию, оговаривая сроки ее обращения и возврата денег. Подготовленные им решения по эмиссии утверждались Политбюро[705]. Дефицит бюджета на 1979-й планировался Минфином в 2 млрд рублей (250 млрд расходов, 248 — доходов)[706].
Секретариат ЦК КПСС в информационном письме руководителям обкомов 11 июня 1979 года откровенно писал о причинах своего очередного решения повысить цены на группы дорогостоящих товаров:
Тот же Горбачев, рассказывая о своих дискуссиях с министром финансов СССР Василием Гарбузовым в начале 1980-х годов, формулирует эту проблему так:
Валентин Павлов утверждает, что вообще советская экономика встала бы без сбербанковских сбережений граждан.
— пишет об этом заместитель начальника (потом начальник) управления денежного обращения Госбанка СССР (1976–1990) Арнольд Войлуков[710].
То есть у самих предприятий почти не было оборотных средств. Сбербанк брал их у населения под низкий процент и через Госбанк СССР отдавал под более высокий процент предприятиям. «В результате общая совокупная потребность денег в стране минимизировалась»[711]. Это был сложный механизм, за работой которого следили профессионалы, прошедшие большую школу работы в регионах и на низовых должностях[712].
Другим важным последствием дисбаланса бюджета, правда связанным уже с фундаментальной проблемой отсутствия конвертируемости рубля, был постоянный недостаток валютных средств при острой и увеличивающейся потребности в них на оплату текущих расходов[713]. То есть импортируемые товары, продаваемые в СССР за рубли гражданам, позволяли пополнять бюджет и сокращать навес необеспеченных рублей. Однако они были получены за счет экспорта советских товаров (преимущественно сырьевых), за которые с производителями власть в СССР расплачивалась рублями. И, наконец, СССР закупал на Западе за валюту, полученную от экспорта, технологии, оборудование и услуги.
Распределение валюты, даже для внешнеторговых операций, было во многом продиктовано политическими соображениями. И это касалось не только определения приоритетов политическим руководством, которое решало, что для страны важнее (закупки зерна, конкретных технологий), но и включало в себя широко распространенную практику финансовой поддержки политических союзников («друзей») через их внешнеторговые фирмы[714]. Помощник Андропова по Политбюро (1973–1979) Игорь Синицин, в 1960-х работавший в бюро АПН в Швеции, со знанием дела рассказывал в мемуарах о четырех вариантах подобной помощи. Помимо прямой и тайной помощи «друзьям» наличными через каналы КГБ, осуществлялась либо покупка по завышенным ценам у «друзей» услуг (например, печати в этой стране советской пропагандистской литературы в типографии местной компартии), либо закупка у них товаров по ценам выше рыночной, либо продажа им ценных советских товаров за бесценок[715].
Так, например, в 1972 году ради поддержки на выборах Социалистической партии Японии (второй по значимости политической партии богатой страны) Секретариат ЦК КПСС распорядился закупать японские текстильные изделия у фирм, входящих в Ассоциацию японо-советской торговли, чтобы те затем перечислили 100 тыс. долларов из своей прибыли в партийный фонд[716]. Очевидно, что, когда Министерством внешней торговли по подобному поводу руководит де-факто заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС, являющийся автором инициативы и всей подготовленной документации[717], — это внеэкономические способы принуждения и по факту — волюнтаризм.
Все эти три страты не были связаны между собой через процесс конвертации рубля, а управлялись директивно — через Политбюро и Совмин СССР. Соответственно экономической и политической логике каждый из получателей иностранной валюты старался увеличить свою долю от общего валютного бюджета и не имел рациональных оснований для балансировки своих интересов с «общегосударственными», что в итоге создавало ситуацию перманентного дефицита валюты и чрезмерного «резервирования» оной или купленной на нее продукции в руках более сильных игроков. Например, министерства, особенно оборонные, могли закупать большое количество импортного оборудования, пока у них была политическая возможность выбить средства на него, но потом совершенно не торопились вводить его в действие, поскольку его не надо было окупать во внутренней, рублевой экономике[718].
Неэффективная ценовая политика и инфляция
В отличие от многих других аспектов советской экономической политики, в которых мотивацию ключевых экономических агентов нам приходится восстанавливать по фрагментарным или косвенным источникам, по теме политике ценовой у нас имеется два компетентных и, как нам кажется, вполне достоверных источника личного происхождения. Первый источник — это мемуары упоминавшегося выше председателя Госкомцен СССР (1965–1974) Владимира Ситнина, работавшего в Госбанке и Минфине на различных должностях с 1928 года. В своих не слишком продолжительных, но насыщенных воспоминаниях он выстраивает лично известную ему последовательность реформирования кредитной и финансовой системы с конца 1920-х годов по 1960-е годы, оговаривая при этом некоторые аспекты ценовой политики[720].
Во многих аспектах его работу продолжает бывший советский премьер-министр Валентин Павлов, восходивший по той же карьерной траектории с 25-летним отставанием. Он занимал в 1960–1980-е годы поочередно посты начальника ключевых отделов Министерства финансов СССР, Госплана СССР (отдел финансов, себестоимости и цен, 1979–1986), первого заместителя министра финансов (Ситнин был им в 1960–1965-м, Павлов в 1986-м), председателя Государственного комитета СССР по ценам (Павлов в 1986–1989-м), министра финансов СССР. Вскоре после перестройки, в 1995 году, опубликовал весьма подробные и убедительные мемуары. В них от лица фактически ключевого движителя и идеолога финансовых реформ в стране он изложил основную проблематику советской финансовой политики этого периода и рассказал о мерах, которые предполагались (и в итоге частично принимались) для ее корреляции[721].
Павлов считал себя (на 1995 год) убежденным рыночником и действительно принадлежал к кругу прогрессивно настроенных молодых финансистов 1960-х годов. Пройдя все посты в советской финансовой иерархии, Павлов в мемуарах кратко, но жестко сформулировал суть советской ценовой политики:
Согласно Павлову, в советской ценовой политике наблюдались четыре системы диспропорций, которые мы можем охарактеризовать как отраслевую, мотивационную, потребительскую и регионально-индивидуальную.
Первая стала результатом сталинской индустриализации, при которой приоритет отдавался развитию машиностроения. Чтобы оно развивалось, конечные цены на его продукцию были высокими, а прибыль отрасли достигалась за счет дешевизны (или нулевых цен) на ресурсы, труд и сельскохозяйственную продукцию. Машиностроительные заводы получали по низким тарифам сырье, электроэнергию, воду, тепло. Они платили низкие зарплаты рабочим и обеспечивали их принудительно купленным у колхозников по низким расценкам продовольствием. Но государству или конечным потребителям они продавали свою продукцию по государственным расценкам, которые были явно завышенными, неконкурентоспособными в нормальной экономике. Это обеспечивало им прибыль в размере не менее 40 %[723].
[690] Арнольд Васильевич Войлуков. Денежное обращение следует держать в чистоте // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 323–324.
[691] О роли водки: Там же. С. 324.
[692] Сергей Ефимович Егоров: Разговаривайте с незнакомцами // Кротов Н. Очерки истории Банка России… C. 84.
[693] См. на примере Красноярского края: Арнольд Васильевич Войлуков. Денежное обращение следует держать в чистоте // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 323–324.
[694] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 287–288.
[696] Гайдар Е. Гибель империи… С. 166.
[697] Иванов Е. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту. С. 120.
[698] Виктор Деменцев: последний из могикан советских финансистов. С. 197.
[700] Там же. С. 211.
[702] Там же. С. 200–210.
[703] Там же. С. 146–149, 204–206.
[704] Гайдар Е. Гибель империи… С. 264.
[705] Гаретовский Н. Ступени становления новой банковской системы. С. 132.
[706] Непорожний П. Энергетика страны глазами министра. С. 540.
[710] Арнольд Васильевич Войлуков. Денежное обращение следует держать в чистоте // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 323–325.
[711] Павлов В. Упущен ли шанс? С. 223.
[712] О денежном обращении в регионах на примере Красноярского края см.: Арнольд Васильевич Войлуков. Денежное обращение следует держать в чистоте // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 323–324.
[713] Гвишиани А. Д. Феномен Косыгина… С. 207–209, 223–224.
[714] То, что подобные случаи были постоянной практикой, см.: Гайдар Е. Гибель империи… С. 186–188; О просьбе Социалистической партии Австралии. Постановление Секретариата ЦК. Списание задолженности австралийской фирме «Паланга тревел» по аренде советских судов (около 2574 тыс. инвал. руб) // Сайт Владимира Буковского. URL: http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/ideolog/aust80-4.pdf; Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1971–1992. М.: РОССПЭН, 2010. С. 532–533 (о перечислениях в 1982 г. через «подставную торговую фирму» двух миллионов инвалютных рублей на поддержку итальянской газеты, используемой для внутрипартийной борьбы в Итальянской компартии).
[715] Синицин И. Андропов вблизи. С. 83–84.
[716] Выписка из протокола № 33 § 8гс Секретариата ЦК КПСС. 03.03.1972 // Сайт Владимира Буковского. URL: http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/ideolog/ct033-72.pdf.
[717] Там же. Автор исходной записки от 22.02.1972 г. — Р. Ульяновский.
[718] Яркий пример подобной ситуации на Балахнинском целлюлозно-бумажном комбинате: Синицин И. Андропов вблизи. С. 171–172.
[720] Ситнин В. События и люди… С. 42.
[721] Его мемуары частично подтверждаются и дневниками его заместителя по Госкомцен в 1988–1989 гг.: Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 342–542.
[723] Там же. С. 58–59, 95.