Серьезные проблемы в ценовой политике руководители экономики страны пытались исправить хаотичными компенсациями тем группам, которые, по их мнению, страдали от этого[769].
Причиной этого, по словам Валентина Павлова, было полное отсутствие интереса у представителей ЦК КПСС к составляемым его отделом Госплана стоимостным балансам, которые
Сейчас сложно проверить слова Павлова об отсутствии интереса у работников аппарата ЦК КПСС к этим документам. Однако несомненно, что в аппарате ЦК КПСС в целом была весьма слабо поставлена работа с конкретными социальными проблемами населения. Фактически за всю эту тематику отвечали два небольших сектора — здравоохранения и социального обеспечения в Отделе науки и учебных заведений (в каждом работало по четыре человека) и сектор труда и заработной платы в Отделе плановых и финансовых органов, в котором работало всего трое. Для сравнения только в одном секторе торговли и общественного питания Отдела торговли или секторе общего машиностроения Отдела машиностроения работало по восемь человек, а в секторе механизации и электрофикации сельского хозяйства Сельскохозяйственного отдела и секторе строительства тяжелой индустрии и монтажных работ Отдела строительства — по шесть[771]. Сектор труда и заработной платы в Отделе плановых и финансовых органов главным образом отвечал за кадры и вопросы функционирования экономических ведомств, контролировал составление ими важнейших экономических документов, а сами по себе социальные проблемы в советском социальном государстве фактически были для него третьестепенной задачей, которыми должны были заниматься сектора в Отделе науки. Хотя сектор (и отдел в целом) и готовили эпизодически обзорные документы по этим проблемам (как будет показано ниже), направляли комиссии или визировали документы ведомств, фактически социальные проблемы были «спихнуты» ЦК КПСС на слабые социальные министерства (которые курировали сектора в Отделе науки) и не слишком влиятельные советские профсоюзы — ВЦСПС.
Показательно, что до перестройки даже не существовало должности секретаря ЦК КПСС по социальным вопросам, хотя были отдельные секретари по оборонной и тяжелой промышленности, машиностроению. Не было и системы функциональных отделов на уровне региональных комитетов партии. На уровне Политбюро этот круг проблем должен был представлять глава ВЦСПС (постоянный член Политбюро). На региональном уровне — секретарь областного подразделения ВЦСПС, входивший в бюро обкома, и первый секретарь обкома ВЛКСМ, поскольку для рабочей и студенческой молодежи комсомол фактически играл и роль профсоюза[772]. Многочисленные социальные группы с большим количеством проблем — малообеспеченные, пенсионеры, ветераны, инвалиды, неработающие матери, многодетные семьи, этнические меньшинства — не были институционально представлены в системе власти, а в лучшем случае служили объектом заботы со стороны наименее влиятельного блока министерств или псевдообщественных организаций.
Таким образом, социальные вопросы для партийного аппарата становились не то чтобы «невидимыми», но третьестепенными по степени важности. То есть в системе власти эти функции были и отчасти выполнялись, однако не были приоритетными, следовательно, они не могли рассчитывать на адекватное рассмотрение и финансирование. Тем не менее тренд был очевиден — Политбюро и Совмин во второй половине 1960-х изыскивали средства для повышения всех видов финансовых выплат населению (от зарплат до пенсий и пособий), а когда в результате хозяйственной реформы инфляция и фонды зарплат вырвались из-под контроля, не стали возвращать повысившиеся зарплаты обратно и допустили постепенный рост зарплаты в последующие полтора десятилетия. Лучше всего это демонстрирует рост минимальной оплаты труда — 60 рублей в 1968-м, 70 — в 1975-м, 80 — в начале 1980-х[773].
Наряду с возможностью обогащения для одних, высокими легальными зарплатами для некоторых категорий граждан (квалифицированные рабочие на тяжелых и технологически сложных производствах и в ресурсодобывающих отраслях, жители регионов Сибири и Крайнего Севера, транспортники, руководство предприятий, офицеры КГБ и некоторых родов войск, высшее чиновничество, культурная элита) и заметной инфляцией для всех, политика, проводимая в области цен и зарплат, вела к ряду глубоких проблем в социальной сфере.
Среди них были, в частности, проблемы низких заработков у массовых категорий работников. Например, библиотекари и уборщицы в библиотеках получали одну и ту же очень низкую зарплату. Такие же низкие зарплаты (менее 100 рублей в месяц) были распространены в сферах социальных услуг, требовавших сочетания тяжелой физической работы и эмоциональной отдачи (санитарки, медсестры, нянечки и воспитатели детсадов, почтальоны, секретари, мелкие чиновники, рядовые милиционеры). Аналогичными проблемами были нищенские пенсии для широких слоев населения (особенно крестьян), мизерные компенсации (например, семьям погибших в годы ВОВ, при отсутствии их для семей, где были «пропавшие без вести») и пособия и т. п.
Социолог Борис Грушин на основе проводимого им в 1971 году опроса рисует удручающую картину тотальной бедности и примитивных (по сравнению с развитыми странами Европы) условий существования советских людей в этот период.
В своем обследовании (2000 человек) он использовал данные в основном по более обеспеченным слоям населения. Колхозники составляли у него только 16,4 %, при практически равных долях сельского и городского населения[774]. После опроса населения о наличии «предметов длительного пользования» (ПДП) и о планах респондентов совершить крупные покупки он констатирует:
В 1977 году журнал «Юность» после сражения с цензурой с трудом опубликовал поэму Евгения Евтушенко «Северная надбавка»[777]. В ней описывался характерный дисбаланс между тяжелыми, но устойчивыми и высокими заработками на северо-востоке страны в зоне добычи природных ископаемых, плохим снабжением людей в этом регионе, которые годами не видели пива и многих других привычных вещей, и крайне низкими зарплатами и скудными жилищными условиями обычных людей в ближнем Подмосковье. Семья сестры главного героя в составе четырех человек жила на одну зарплату медсестры, в бараке. Они могли бы переехать в квартиру в кооперативном доме, однако для этого необходимы 10 тыс. рублей, которые им никогда не скопить с подобной зарплатой. Даже когда муж закончит учиться на инженера, у них немного шансов накопить такую сумму. Герой, намеревавшийся хорошо «погулять» в ходе своего первого за пять лет отпуска в Европейской части СССР, устыдился своих намерений. В итоге он потратил все деньги на жилье родственникам[778].
Эта поэма отражала странную ситуацию, которая возникла в советской промышленности и, шире, в обществе в 1950-е годы. Тогда квалифицированные рабочие на производстве (даже неопасном или в экстремальных условиях) стали получать в среднем больше, чем инженеры, и гораздо больше, чем люди с высшим образованием, занятые в остальных отраслях экономики и общественной деятельности.
Валерий Пименов, как выходец из инженерной среды, долго работавший в партийных органах Ленинграда, а потом ЦК КПСС, формулирует это так:
Ленинградский рок-поэт Борис Гребенщиков, написавший хит «Я инженер на сотню рублей» («Я инженер на сотню рублей/ и больше я не получу»), в кинофильме «Иванов» (1981) общается с моряком с сейнера, получающим в путину «по три куска на брата» (то есть примерно 3 тыс. рублей за два месяца) — моряка удивляет нищета музыканта и инженера. Затем в фильме появляется бывший однокурсник инженера — лейтенант, который должен занять снимаемую тем квартиру, поскольку инженер нерегулярно платит, а военный надежен[780].
Министр финансов СССР Василий Гарбузов жаловался своим ближайшим сотрудникам, что его министерской зарплаты в 800 рублей плюс 100 рублей, полагавшихся ему за выполнение депутатских обязанностей, хватает только на прокорм семьи, в которой две взрослые дочери с мужьями и детьми ждали от него продовольствия на весь клан. Он с тоской вспоминал сталинские времена, где к его зарплате прилагалось еще два «пакета» (то есть две неофициальные зарплаты)[781]. В то же время его министерство было ответственно за ту экономику, при которой масса советских граждан жила на зарплаты и социальные выплаты, не превышавшие 100 рублей, и покупала продукты не в спецраспределителе (с 50 %-ной скидкой) и министерском спецбуфете (по низкой «государственной» цене), как Гарбузов, а по полной рыночной стоимости.
По данным американской исследовательницы Кейт Буш, которая в 1979 году сравнила цены на основные потребительские товары в четырех крупных западных городах (Вашингтоне, Лондоне, Париже и Мюнхене) с московскими — вопреки распространенной в СССР мифологии о том, что «у нас» дороже промышленные товары, но зато дешевле продукты, — недельная корзина сопоставимых потребительских пищевых продуктов в СССР, купленных в государственной торговле, в соотношении с затратами времени на труд стоила в два (Париж, Лондон) и три с половиной (Вашингтон, Мюнхен) раза дороже. Что до такого дорогого промышленного товара, как цветной телевизор, то, чтобы на него заработать, в Москве действительно надо было потратить еще больше (от 3,3 до 9 раз) времени по сравнению с западными городами[782].
Егор Гайдар обращает внимание и на другой важный фактор социального расслоения в СССР, а именно на доступность товаров в государственной торговле (то есть по государственным низким ценам) в зависимости от места жительства советских граждан. Согласно приводимым им результатам обследования, опубликованным в 1988 году,
Краснопивцев приводит цифры, насколько к 1986 году, по данным Госкомцен СССР, цены колхозных рынков отличались от государственных. В среднем они были выше в 2,6 раза, по мясу и овощам — в 2,7, по картофелю — в 3,6, а по молочным продуктам — в 4 раза[784]. Цены кооперативной торговли были на 70 % выше государственных[785].
То есть пирамида цен обеспечивала прежде всего лояльность населения столиц, региональных элит и других привилегированных групп (включая работников критически важных объектов инфраструктуры и производств), которые составляли относительно небольшую часть населения и покупали основные продукты питания вдвое ниже себестоимости. Остальным приходилось платить в диапазоне от двух третей стоимости (для кооперативной торговли) до полной рыночной цены или выращивать продовольствие для себя самостоятельно.
Тарифы и забастовки
Советская бедность, равно как и попытки ее преодоления, в том числе за счет забастовок, были прямым продолжением советской ценовой и тарифной политики. Постоянный рост цен, тяжелые условия труда во многих отраслях и на предприятиях сопровождались постоянными попытками их руководства определить рациональные нормы выработки каждого типа сотрудников в условиях смены оборудования и продукции. Исходя из этого, они стремились по-новому рассчитать себестоимость продукции и прибыль.
В условиях «хозрасчета», вводимого на отдельных предприятиях, это было еще и вопросом экономии средств, точнее сказать, концентрации финансовых ресурсов в руках директоров. Расчетами норм труда занимались специальные профессионалы — нормировщики, которые формировали тарифы норм выработки и оплаты. Однако они совершали расчеты так, как прикажет директор. Забастовка обычно начиналась не только тогда, когда не так, как это было необходимо низовым работникам, пересматривались тарифы, менялись условия труда или вопросы снабжения, но и когда у работников отсутствовало доверие к руководству завода и нормировщикам.
Бывший второй секретарь Московского обкома КПСС по промышленности и замзав Отделом машиностроения Александр Русанов в интервью подтвердил, что знает об определенном числе забастовок. По его словам, они в основном вызывались сокращением тарифов после того, как экспериментальные модели или операции осваивались и руководство завода считало, что рабочие за ту же единицу времени могут производить на 20 % продукции больше. Обычно, если дело доходило до забастовки даже нескольких человек и это становилось известным партийному руководству, непосредственные руководители забастовавших работников (мастер и начальник цеха) теряли свою работу[786].
Самым известным событием такого рода были массовые протесты в Новочеркасске (1962), но и потом только на индустриальных предприятиях ежегодно проводилось как минимум несколько десятков «групповых остановок работы» (так забастовки именовались на уровне официальных документов) или «волынок», как иногда говорилось в кругу руководства. Так, например, в 1969 году записка ЦК КПСС (за подписью замзавов Орготделом и Отделом тяжелой промышленности) констатировала, что за год бастовало 20 предприятий (из них 4 в Белоруссии и 11 на Украине)[787].
Однако в этих забастовках, как правило, принимали участие десятки, максимум несколько сотен работающих. Они охватывали только отдельные цеха или скорее отдельные смены в цехах. Их продолжительность редко превышала несколько часов рабочего времени, то есть срок, достаточный для приезда представителей вышестоящего руководства, региональных партийных органов и последующей передачи им бастующими своих требований.
Виталий Воротников в мемуарах вспоминает о случае «волынки» на шинном заводе в Воронеже в марте 1974 года, вызванной несоблюдением условий труда. Рабочие работали в старом цеху в облаке сажи. Предприятие в этом отношении было отсталым и испытывало очень много проблем[788]. Требованиями рабочих заинтересовался Косыгин, специально позвонивший Воротникову (тот его заверил, что «волынки» нет и работа продолжается) и немедленно приславший министра нефтехимической промышленности Виктора Федорова. Тот приехал через сутки и договорился с Воротниковым, что на предприятии будет построен новый цех взамен устаревшего[789].
В целом забастовки такого масштаба не представляли никаких серьезных проблем ни для экономической, ни для политической системы[790]. Они не были предметом серьезных обсуждений на уровне руководства страны. Как правило, информация о них не попадала даже в оппозиционную, диссидентскую среду и самиздат[791], однако они несли послание о возможности их превращения во что-то большее.
Успехи польской «Солидарности» в 1978–1980 годах показали советским рабочим не только предмет для подражания (число забастовок резко выросло, до нескольких сот в год). Они дали надежды (ложные) части оппозиции на возможность смычки с рабочими массами. В 1979 году был основан профсоюз СМОТ, который, впрочем, реальным профсоюзом так и не стал, оставшись группой диссидентов. Действия «Солидарности» вызвали достаточно серьезную обеспокоенность в верхнем эшелоне власти. Настолько серьезную, что, например, группа корабелов из Ленинграда специально ездила в Гданьск на переговоры с рабочими. Затем в Варшаву ездила для «понимания обстановки» группа партийных чиновников среднего уровня[792].
Впрочем, важнее было то, что в 1980–1981 годах Секретариат ЦК КПСС вынужден был рассматривать вопросы резко усилившейся волны забастовочной активности. В 1979 году аппаратом ЦК КПСС было зафиксировано 300 «отказов от работы», в которых приняли участие более 9 тысяч человек[793]. В 1980 году — 64 отказа (3700 человек), в первой половине 1981 года — 55 «конфликтных ситуаций», в том числе 35 отказов от работы (1125 человек)[794].
Основной причиной забастовок в этот период назывались коллективные договоры. Предприятие (при молчании профсоюзов) навязывало рабочим договор, согласно которому рабочие крупных подразделений лишались премий в случае, если часть работников не выполнит план или проявит себя негативно в общественно-политической и правоохранительной сфере. Как можно понять из документа, подобные требования начали вводиться в 1978 году и носили достаточно стихийный (со стороны предприятий) характер. Не встретили они первоначально отпора и со стороны рабочих, которые, по всей видимости, привычно проигнорировали очередные «обязательства», заключенные от их имени[795]. Однако по мере того, как эти «обязательства» стали применяться, лишая рабочих привычных премий и даже сокращая зарплату, поднялась волна забастовок, затронувшая в 1979 году производства от Норильска и до Западной Украины[796]. В 1980–1981 годах бастовали на предприятиях Урала, Поволжья, Сибири, Украины, Литвы, Северного и Южного Кавказа[797]. При этом обязательства по улучшению условий труда, данные предприятиями по «коллективным договорам», по данным аппарата ЦК КПСС не выполнялись в 5 % случаев, что в масштабах советской экономики давало 490 тыс. потенциально взрывоопасных мест[798]. Прежде всего забастовки охватили машиностроительные и металлургические предприятия базовых отраслей промышленности, где относительно невысокие зарплаты сочетались с тяжелыми условиями труда. Другими причинами забастовок стали пересмотры нормативов, постоянная сверхурочная работа, плохие условия труда, плохое снабжение, отказы в льготной пенсии для работников вредных производств. Вылезали и другие неожиданные проблемы, например трехмесячная задержка зарплаты работникам свинцовых рудников в Южной Осетии[799].
В этой связи в 1980 году секретари ЦК КПСС Иван Капитонов (отвечавший как руководитель Орготдела в том числе и за урегулирование забастовок и прочих конфликтов с населением) и Владимир Долгих (курировавший тяжелую промышленность) через постановление Секретариата ЦК КПСС рекомендовали министерствам немедленно прекратить практику коллективной ответственности трудящихся, а профсоюзам — вспомнить о своих правах и обязанностях по урегулированию трудовых конфликтов[800]. Однако и год спустя эти призывы не были услышаны и являлись, по словам составителей записки в ЦК, причиной забастовок «во многих случаях»[801].
[769] Quality of Life in the Soviet Union. USA: WestviewPress, 1987.
[771] Данные по численности работников на 1 мая 1972 г. РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 153. Л. 23, 27–29.
[772] Автор благодарен за это наблюдение Алексею Ситнину: Интервью Н. Митрохина с А. Ситниным. 04.07.2014.
[773] Ханин Г. И. Экономическая история России в Новейшее время. Т. 1. С. 391.
[774] В селах, особенно недалеко от крупных городов, жили и рабочие. Совхозные рабочие тоже были обеспеченней колхозников.
[777] Записка начальника Главлита СССР П. Романова в ЦК КПСС 10.05.1977 // Сайт Владимира Буковского. URL: http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/ideolog/num43.pdf.
[778] Текст поэмы многократно опубликован в интернете. Нами использована версия, размещенная в «Библиотеке Максима Мошкова». URL: http://lib.ru/POEZIQ/EWTUSHENKO/sever.txt.
[780] «Иванов» (реж. Александр Ильховский, Александр Нехорошев, 1981). Соответствующий фрагмент доступен: URL: https://youtu.be/dHK8huaNBjo.
[781] Виктор Деменцев: последний из могикан советских финансистов. С. 133–134.
[782] Буш К. Розничные цены в Москве и четырех западных городах в марте 1979 г. Радио «Свобода». Приложение к исследовательскому бюллетеню. [Без вых. данных, предполож. Мюнхен, 1979–1980]. С. 6.
[784] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 346. О том же, по статистике ЦСУ: Коцофана Т. Инфляционные процессы в СССР в годы «застоя» и «перестройки». С. 233.
[785] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 347.
[786] Интервью О. Сибиревой с А. Русановым. 19.02.2012; на шахте в г. Сланцы, вставшей из-за месячного отсутствия зарплаты в конце 1960-х, был уволен директор. См.: Интервью О. Сибиревой с В. Пименовым. 16.09.2010.
[787] Трудовые конфликты в СССР. 1930–1991. Сб. стат. и док. М.: Институт российской истории РАН, 2006. С. 328.
[788] Сложный путь воронежского шинного бизнеса // Воронежский портал: интернет-журнал. 24.06.2013. URL: http://vrnbiz.ru/slozhnyj-put-voronezhskogo-shinnogo-biznesa. В публикации ничего не говорится о забастовке, но отмечается публикация в областной газете «Коммунист» развернутого отчета о работе завода 30 мая 1974 г., что было очевидным пропагандистским ходом, связанным с недавней «волынкой».
[789] Воротников В. Кого хранит память. С. 87.
[790] Имеется единственное свидетельство, когда в 1976 г. из-за коллективного протеста (массовой подачи заявлений на увольнение), связанного со слишком напряженным графиком работы (который не удалось компенсировать даже продажей дефицитных товаров), в Новосибирске пришлось закрыть один цех на предприятии и открыть его в районном центре, где оказалось возможным набрать сотрудников, см.: Санцевич Н. Есть такая профессия — Родине служить. С. 163.
[791] Хотя Людмиле Алексеевой, одной из ведущих фигур в диссидентском движении, удалось собрать и опубликовать первую хронику таких забастовок: Алексеева Л. Забастовки в СССР в послесталинский период // СССР — внутренние противоречия. 1986. № 15. С. 78–140. Но ей удалось убедительно задокументировать только 75 забастовок за период 1953–1983 гг. (с. 83), что, видимо, было не более чем 10 % от всех случаев, зафиксированных центральными партийными органам. Так, в 1969 г. Алексеева зафиксировала 2 забастовки (с. 131), а в ЦК КПСС было известно о двадцати.
[792] Интервью О. Сибиревой с В. Пименовым. 16.09.2010.
[793] Об отдельных негативных проявлениях, связанных с нарушениями условий организации и оплаты труда рабочих и служащих. Записка И. Капитонова и В. Долгих в Секретариат ЦК КПСС. 15.10.1980 // Сайт Владимира Буковского. URL: http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/ideolog/ct233a80.pdf.
[794] О фактах группового отказа от работы. Записка заведующего Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС Б. Гостева и замзав Отделом организационно-партийной работы Н. Петровичева в ЦК КПСС. Июль 1981 г. РГАНИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 124. Л. 7.
[795] Там же. Л. 9.
[796] Об отдельных негативных проявлениях, связанных с нарушениями условий организации и оплаты труда рабочих и служащих.
[797] О фактах группового отказа от работы. Записка заведующего Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС Б. Гостева… Л. 7.
[798] Там же. Л. 10.
[799] О фактах группового отказа от работы. Записка заведующего Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС Б. Гостева… Л. 8.
[800] Об отдельных негативных проявлениях, связанных с нарушениями условий организации и оплаты труда…
[801] О фактах группового отказа от работы. Записка заведующего Отделом плановых и финансовых органов ЦК КПСС Б. Гостева… Л. 8.