В этих условиях нижестоящие чиновники просто не могли справиться с валом распоряжений. Зачастую они переходили на режим выборочного исполнения поручений и (или) имитации ответов по существу на те поручения, за которые затем с них спрашивали.
Политбюро ЦК КПСС и Совет министров СССР регулярно принимали различные постановления, призванные решить тот или иной экономический вопрос. Это могло быть проявлением «административного произвола» или, наоборот, весьма обоснованным решением, призванным скорректировать проблемы «плановой экономики». Однако многие из этих постановлений не выполнялись или выполнялись частично, хотя за выполнением постановлений следила целая армия контролеров из партийных (прежде всего аппарата ЦК КПСС) и государственных ведомств, включая правоохранительные органы. Обсуждение причин неисполнения этих постановлений — камертон советской бюрократической жизни. Александр Русанов, занимавший в первой половине 1970-х пост заведующего промышленно-транспортным отделом Московского обкома, вспоминал в интервью, что ему позвонили из Отдела пропаганды ЦК КПСС с вопросом о причинах неисполнения постановлений. На что он, недолго думая, сказал, что единственная причина в том, что их слишком много и на его уровне в них не успевают вчитаться, не то что отреагировать[563].
Плановая экономика существовала в условиях перманентных межинституциональных конфликтов, фактической имитации плановости, подвергавшейся постоянной эрозии со стороны политического руководства и различных категорий лоббистов. В результате как модель управления она не добивалась ни одной из своих поставленных целей — ни номинальных (рациональное и научное распределение ресурсов, «непрерывный рост уровня благосостояния»), ни установленных и публично заявленных (в рамках пятилетних планов). В большинстве отраслей и производств не было даже относительного порядка, который, как признавали советские практики, был в экономике «капиталистической».
Виктор Даниленко сразу после назначения его в 1978 году заместителем министра сельского строительства СССР полетел в Казахстан:
Хотя три отрасли из четырех приоритетных для руководства страны (ВПК, нефтедобыча и энергетика) в 1970-е годы развивались успешно за счет обеспечения их ресурсами из всех остальных отраслей (но не из сельского хозяйства), в целом дела становились все хуже. Главным становилось не индустриальное развитие как таковое, но хронический дефицит необходимого — и прежде всего продовольствия. А уже полученная продукция не могла быть в полном объеме сохранена и доставлена потребителю.
Категорически не хватало элеваторов, промышленных холодильников, складов, железнодорожных вагонов. МПС работало хорошо если на 80 % от запланированного и портило (и разворовывало) несколько процентов от объема перевозимых грузов, так что ежегодные потери от недопоставок грузов составляли 10–12 млрд рублей в год (в ценах 1977 года), а потери при перевозках составляли до 30 млрд рублей (в ценах 1990 года)[565].
Во второй половине 1970-х печальное состояние дел начали признавать уже и «капитаны» советской экономики. К началу 1980-х дело дошло до панических заявлений. Консультант Международного отдела ЦК КПСС и один из постоянных спичрайтеров Брежнева Анатолий Черняев отмечает:
Глава Минэнерго Петр Непорожний в своих записях о заседании Совмина СССР 22 октября 1977 года приводит сокращенное изложение того, что, собственно, должен был сказать Байбаков на пленуме. Но предварительно глава Госплана этот отчет изложил Совмину:
Начальник отдела нефтяной и газовой промышленности Госплана СССР (1976–1985), будущий первый заместитель министра нефтяной промышленности (1985–1988) Владимир Филановский-Зенков (1928–1994) в апреле 1982 года в личной беседе с парторгом Госплана заявил:
Михаил Бусыгин в мемуарах написал:
Говоря другими словами, из мемуаров складывается следующая картина: на какое-то время какие-то отдельные отрасли советской экономики могли выправиться и наладить работу (после прихода «сильного» управленца, получения крупных субсидий, жесткого контроля со стороны «директивных инстанций»), отдельные отрасли работали хорошо и стабильно и выполняли (и перевыполняли) планы, однако в целом картина была удручающая. Разумов в своих мемуарах пишет, что в аппарате Совета министров к концу 1970-х, помимо идеи возобновления реформ и оживления экономики (об этом см. ниже), созрело понимание необходимости изменения методики планирования, чтобы в реальности снизить запланированные темпы развития, синхронизировать их с имеющимися ресурсами. Однако в связи с тяжелой болезнью, а потом смертью Косыгина эти идеи не получили развития.
«Волюнтаризм» как взлом ведомственных «систем» в условиях планирования
Бывший директор ленинградского завода «Большевик» Владимир Величко, который в 1983–1991 годах возглавлял различные общесоюзные машиностроительные министерства, приводит характерный пример того, как происходило распоряжение трудовыми и производственными ресурсами со стороны очень высокопоставленного советского начальника:
Изложенная история весьма типична. Почти каждый мемуар советского «производственника» от уровня директора завода и выше содержит похожие истории. О том, как откуда-то «сверху» и далеко не всегда их прямое начальство в «главке», но обком, министерство, ЦК КПСС их заставили поменять существующие планы и налаженную работу и делать что-то срочное и постороннее. И как надо было изыскивать по дороге ресурсы и напрягать внеплановой работой трудовой коллектив.
Вместе с этим рассказ Величко вскрывает сложные экономико-административные отношения среди как минимум четырех институций, которые могли влиять на конкретную экономическую ситуацию. С одной стороны ярко выражена воля конкретного партийного чиновника, с другой стороны — государственного, а с третьей — директора завода, который имеет возможность присоединиться к тому или другому мнению. В финале к этой истории уже подключается обком, который привлекает рабочих с других заводов. Все это происходит в ситуации, когда у завода официально нет в наличии материалов, необходимых для производства большого количества специфической внеплановой продукции в конце года. Но при этом реальные, вероятно не вполне законно накопленные запасы металла (однородного по своим техническим характеристикам) на заводе таковы, что предприятие может без дополнительных поставок изготовить эту тысячу минометов.
Самым простым способом описания и понимания этой ситуации было бы использование однозначно негативных терминов «волюнтаризм» или «административный произвол». Они обозначали взятое на себя высокопоставленными чиновниками право навязывать свою волю поверх согласованных планов и, возможно, вне сферы своей номинальной компетенции. Так они вмешивались в вопросы перераспределения имеющихся ресурсов, в том числе требовали выполнения незапланированной и обычно срочной работы.
Советская пропаганда и историография с 1964 года использовали термин «волюнтаризм» применительно к Никите Хрущеву. Тот нередко принимал решения, исходя только из одному ему понятных соображений, вне принятых институциональных и процедурных рамок, за пределами установленных планов и зачастую превышая свои полномочия. По масштабам и последствиям «волюнтаризм» существенно превышал «административный произвол» условного районного чиновника или директора совхоза.
В целом мы можем видеть три распространенных типа волюнтаристских решений.
Первый тип касался собственно управленческих решений, которые не были заранее запланированы. Их реализация проводилась исключительно волей конкретного руководителя, зачастую с нарушением регламентов.
Валерий Пименов рассказывает показательную историю с инициативой горкома о досрочной поставке в 1976–1977 годах 28 ленинградскими предприятиями оборудования для строящейся Саяно-Шушенской ГЭС. Об этой инициативе была даже издана книга[571].
Идея состояла в том, чтобы на несколько месяцев раньше срока послать оборудование на строящуюся крупнейшую гидростанцию, чтобы ее строители не тормозили процесс, заранее имея все необходимое. Это действительно была новация по сравнению с обычным процессом строительства, когда материалы на «объект» постоянно поступали с запозданием. Возможно, это в целом было связано с экстремальным даже по советским меркам затягиванием строительства, которое было начато в 1963-м и должно было закончиться в 1970 году. Однако и в 1984 году в ГЭС действовало только 6 агрегатов из 10[572].
Вместе с тем в основе всего проекта лежало желание первого секретаря Ждановского райкома КПСС Ленинграда Лерена Михайлова, бывшего руководителя института, где разрабатывался проект станции, увидеть наконец свое детище готовым. Пименов, как второй секретарь горкома и электроэнергетик по профессии, поддержал идею. В результате ответственным за поставку предприятиям пришлось изыскивать резервы материалов и принуждать работников трудиться энергичнее, чтобы удовлетворить пожелания двух-трех заинтересованных чиновников.
В результате успеха мероприятия центральный координатор (но не инициатор) кампании — заместитель заведующего промышленным отделом — пошел на повышение, получив работу в аппарате ЦК КПСС[574].
Впрочем, с точки зрения куратора этого процесса со стороны аппарата ЦК КПСС, инструктора сектора энергетики Отдела машиностроения Алексея Марчука, этот проект был очень эффективен. Он позволял перепрыгивать московские ведомства (прежде всего Госплан и Госснаб), которые всегда были лишними посредниками при контактах конечного потребителя — строителей ГЭС — и производителей. Оперативный штаб проекта в Ленинграде срочно решал все возникающие вопросы и проблемы[575].
С другой стороны, значительный объем «волюнтаристского» вмешательства тех же партийных органов был связан с тем, что предприятия под разными предлогами не выполняли плановых обязательств.
Юрий Мироненко, занимавший должность начальника отдела в Миноборонпроме и отвечавший за производство танков соответственно плану, в своих мемуарах приводит целый набор историй, раскрывающих ту же тему «волюнтаризма» в контексте деятельности низовых администраторов — директоров. Если их суммировать, то получается, что директора заводов имели слишком много автономии и тратили много своего времени на занятия, не связанные с собственно производством, например на обсуждение цвета унитазов в заводском санатории, когда речь шла о провале годового плана[576]. Особенно это касалось ситуаций, когда им приходилось исполнять задания, которые не входили в план или в которых были заинтересованы предприятия, принадлежащие к другим министерствам.
Мироненко, в частности, рассказывает о вопиющем, с его точки зрения, случае, когда его министерству требовалась уникальная продукция из титана. Ее мог произвести только один завод в стране, принадлежащий другому министерству.
В результате на предприятие пришлось засылать своего представителя, которому также было отказано. Но он сумел установить, что руководство завода после отказа уехало на рыбалку, где и находилось продолжительное время. Это дало повод рассказчику (который несколько дней не мог дозвониться до руководства предприятия по специальной связи) обратиться к первому заместителю заведующего Отделом оборонной промышленности ЦК КПСС (и неофициальному лоббисту министерства) с жалобой. Тот удостоверился через обком в достоверности подобной информации и устроил такую взбучку руководству предприятия, рыбачащему в рабочее время, что через четыре дня все необходимые детали были готовы.
Валерий Пименов, как заведующий промышленным отделом, а потом второй секретарь Ленинградского обкома КПСС (1972–1980), вспоминал в интервью множество подобных эпизодов. Ему постоянно приходилось выезжать на заводы города по просьбе министров, руководителей Отдела машиностроения ЦК КПСС, республиканских секретарей ЦК, позвонивших его шефу — первому секретарю обкома Григорию Романову. Там он выяснял, когда смежники смогут поставить необходимую продукцию, в чем причина неполадок в оборудовании или срыва планов отправки на экспорт.
Из этих эпизодов, собственно, возникает целая группа вопросов: как плановая экономика в целом соотносится с подобными срочными, внеплановыми заказами? Являются ли они волюнтаристскими или обоснованными? Как срочные заказы вписываются в план? Что плановая экономика делает, когда планы по разным объективным или иным причинам не реализуются? И как исправляет эти отставания? Как в конце концов в ней устанавливается баланс между имеющимися ресурсами и производимой продукцией — если он вообще устанавливается при наличии срочных работ и срывов выпуска уже запланированного?
[563] Интервью О. Сибиревой с А. Русановым. 19.02.2012.
[565] Хусаинов Ф. Железные дороги в условиях плановой экономики: миф о потерянном рае // Бюллетень транспортной информации. 2013. № 7. С. 10–19.
[571] Договор двадцати восьми: Ленинград — Саяно-Шушенская ГЭС. Л.: Лениздат, 1978.
[572] Упущенный шанс или последний клапан? С. 74.
[574] Там же.
[575] Интервью О. Сибиревой с А. Марчуком. 13.01.2011.
[576] Мироненко Ю. Танки и голубые унитазы. [М.], 2016. URL: https://proza.ru/2016/05/05/1092.