Совет министров СССР 1965–1991 годов как административный орган оставался в тени внимания как советской общественности, так и ученых — политологов, советологов и историков. Это происходило потому, что он был менее важен, чем Политбюро, и одновременно было не много публичной информации о том, что в нем происходит.
Вместе с тем для советских администраторов различных уровней и всего управленческого аппарата в экономической сфере решения Совета министров, как правило, были более важны для повседневной деятельности, чем решения Политбюро. Тем более что все публикуемые решения Политбюро в экономической сфере принимались совместно с Советом министров.
Поскольку в составе Политбюро было несколько членов Совмина СССР и Секретариата ЦК КПСС — второго и третьего по степени важности органов управления страной, — то их функционирование было разнесено по месту и времени.
В 1970-е соблюдался следующий порядок режима работы центральных органов в течение обычной рабочей недели. В понедельник проходило заседание Президиума Совета министров РСФСР, во вторник — Секретариата ЦК КПСС, в среду — Президиума Совета министров СССР, в четверг — Политбюро ЦК КПСС[504].
Заседания Президиума Совета министров СССР подразумевали совместное обсуждение накопившихся вопросов только узким кругом членов правительства — его председателем, замами, министром финансов и председателем Комитета народного контроля СССР. Также на них обязательно присутствовал председатель Совета министров РСФСР или его первый зам. Президиум был необходим, чтобы не отвлекать на полдня от дел всех 80–90 союзных министров, которым бы пришлось долго выслушивать вопросы, не имевшие к ним отношения. Министры, чьи вопросы рассматривались на заседании, разумеется, на нем присутствовали вместе со своими ключевыми сотрудниками, ответственными за подготовку документов.
— рассказывает о заседаниях Президиума бывший первый заместитель председателя правительства РСФСР и протеже Косыгина Виталий Воротников[505].
Принципиальное отличие заседаний Президиума Совмина, равно как и всего органа в полном составе, от заседаний Политбюро состояло в том, что тут не было мнимого равноправия участников. Если в Политбюро решения принимались голосованием его полноправных членов после дискуссии, в рамках которой любой мог высказать свои соображения товарищам, то в Президиуме Совмина отношения были строго иерархичными. То есть дискуссия там была возможна, однако ее открывал и закрывал председательствующий, который решал, кто и сколько времени говорит, по делу его соображения или нет.
Министр бумажной промышленности Константин Галаншин вспоминал, что с него на заседаниях Косыгин неоднократно «снимал стружку» и ставил в тупик своими репликами и замечаниями, что четко характеризует отношения начальника и подчиненного[506]. Воротников приводит характерный эпизод, когда на его возражения по поводу дополнительных поставок мяса в столицу в 1976 году «Алексей Николаевич резко оборвал меня, заявив: „Выполняйте, не шутите с Москвой“»[507]. Такой формат обсуждения и приказной тон при Брежневе были немыслимы на заседании Политбюро.
Само по себе заседание Совмина СССР проходило по сценарию, полностью отрежиссированному Косыгиным. Официально оно начиналось в 15.00, но уже в 14.50 все члены Президиума и другие приглашенные на заседание чиновники должны были занять свои места.
Через пять минут появлялся Косыгин.
Таким образом за два-три часа рассматривалось 15–20 вопросов. Такой темп достигался за счет того, что вопросы были «хорошо подготовлены»[509], то есть предварительно согласованы со всеми заинтересованными ведомствами, а несогласованные позиции задокументированы и обоснованы. «Плохо подготовленные» вопросы Косыгин просто снимал с обсуждения[510].
При этом сам Косыгин за сутки до заседания разбирал со своими помощниками и высокопрофессиональными референтами из аппарата Совета министров всю повестку дня, сформированную по присланным министерствами и ведомствами материалам, и формировал свою позицию по каждому вопросу. Поэтому дискуссия на заседаниях велась им уже в экспертном ключе, с хорошим пониманием существа вопроса не только на основе чтения представленных бумаг. Однако представители ведомств имели шансы отстоять и свои позиции, поскольку для Косыгина предварительная подготовка была только опытом вхождения в вопрос, основой для дискуссии, но не окончательным решением[511].
Кроме того, Косыгин периодически проводил заседания со своими заместителями, чтобы в более узком кругу обсудить деликатные вопросы[512].
Отдельную роль в аппарате Совмина СССР играл его управляющий Михаил Смиртюков. Он выполнял те же функции, что и полноценные заседания Секретариата Политбюро ЦК КПСС — принимал решения по деловым вопросам, которые не имело смысла выносить на рассмотрение вышестоящего органа, в данном случае Президиума Совмина и Косыгина лично.
Высокопоставленный представитель строительной индустрии Анатолий Бирюков, заместитель председателя СМ РСФСР (1967–1971), вспоминал о Смиртюкове так:
Однако даже неимоверная работоспособность Косыгина, сохранявшего сталинский стиль личного проникновения во все без исключения рассматривающиеся на заседании вопросы, со временем начала давать сбой.
С 18 января 1978 года с целью «разгрузки Совмина» для проведения через этот орган хорошо подготовленных и согласованных вопросов была организована также Комиссия по текущим делам Совмина, которая быстро штамповала решения (в феврале она была переименована в Комиссию по оперативным вопросам)[514].
Фигура Косыгина и методы его управления позволяют определить роль и место плановой экономики. Замначальника ГВЦ Госплана Владимир Коссов, неоднократно сопровождавший, по его утверждению, Николая Байбакова к Косыгину, слышал от него фразу: «Важно не то, что не выполнили отдельный показатель, а то, что продвинулись в нужном направлении»[515]. Таким образом, все тщательное планирование упиралось в тот факт, что те, в чьем распоряжении была власть, решали, достаточно ли те, кому предписывалось планами сделать то-то и то-то, продвинулись в желаемом направлении или нет. Но если отдельные запланированные показатели были не важны, то как это сочеталось с тем, что в комплексном планировании всей экономики все показатели должны были быть взаимоувязаны?[516]
Госплан как «штаб»
Почти каждую неделю, сразу за четверговым заседанием Политбюро, председатель Госплана СССР Николай Байбаков собирал коллегию своего ведомства — «настройщика Госплана как музыкального инструмента» — и «сообщал о принятых там решениях и о том, что необходимо делать Госплану для их реализации»[517]. Это было реальное место Госплана в системе органов власти. Истинным начальником над ним был не Совмин, а Политбюро[518].
Но выступая перед рядовыми сотрудниками (как это было 28 сентября 1972 года), Байбаков мог себе позволить представить свое ведомство иначе:
Это сильная заявка на самоутверждение Госплана как институции, противостоящей политическому давлению и определяющей экономическое развитие страны в том духе, который сложился в период сталинской индустриализации. Байбаков даже не был кандидатом в члены Политбюро, хотя его реальный административный вес в советской иерархии соответствовал примерно первому заместителю председателя Совета министров СССР — который мог быть и членом Политбюро. Собственно, об этом писал в своих записных книжках Брежнев, когда в 1965 году планировал возвысить Байбакова в партийной иерархии[520]. Но такой высокий партийный пост за все время существования Госплана занимали только три его председателя[521]. Так что выраженная Байбаковым позиция даже могла бы казаться наглостью с его стороны, если бы не сложившаяся исторически особая роль его учреждения.
Уже упоминавшийся выше Евгений Иванов проработал на руководящих должностях в Госплане с 1963 по 1991 год. Он выделяет в структуре Госплана две взаимосвязанные, но не равнозначные институции: «рабочий аппарат Госплана СССР» и Государственную плановую комиссию («Большой Госплан»).
Однако перспективное и текущее планирование, а значит, и повседневная экономическая жизнь страны зависели от деятельности гигантского аппарата Госплана СССР. На 1967 год в нем было 3168 человек[523], к 1980-м годам, по данным Иванова, его численность достигла порядка 3200 человек[524], что почти на треть превышало численность аппарата ЦК КПСС.
Владимир Коссов в своей статье про Госплан дополняет — каждый из этих сводных отделов тесно взаимодействовал с тем общесоюзным ведомством, которое занималось данной сферой (то есть Госстроем СССР, Минфином, Госснабом, Госкомтруда, Минвнешторгом и другими)[525].
В Главном вычислительном центре Госплана, который номинально имел статус самостоятельного ведомственного института, но реально активно участвовал в разработке, а главное, в составлении финальной версии годовых и пятилетних планов (руководитель ГВЦ был по должности зампредом Госплана), работала еще тысяча фактических сотрудников центрального планового ведомства[527].
В большой группе отраслевых отделов, связанных с конкретными отраслевыми министерствами (или группами министерств), была единая структура, состоящая из подотделов. Коссов перечисляет их в таком порядке: планирования загрузки мощностей, капитального строительства (в частности, планировал, в какой степени министерство при строительстве обойдется ресурсами своих строительных организаций, а когда надо привлекать крупных подрядчиков из других министерств), сводный (занимался экономикой подшефного министерства — цены, себестоимость, труд, зарплаты и т. д.)[528].
Подотделы были низшей структурной единицей в Госплане и являлись аналогами «секторов» в аппарате ЦК КПСС. Там работало от 5 до 13 сотрудников, сидевших, как правило, в одной общей комнате со своим начальником. В отделах работало до 75 человек[529].
Леонид Гребнёв работал в Госплане с 1970 года, в том числе в 1981–1986 годах в отделе совершенствования планирования и экономического стимулирования. В большом очерке, посвященном Госплану, он предлагает свою интерпретацию ролей отделов в работе этого ведомства:
Основным методом управления экономикой для Госплана был «балансовый метод»[531]. Он состоял в том, что Госплан выявлял, сколько существует, производится или импортируется продукции (ресурсов) каждого вида и сколько их необходимо потребителям. Потом одно сравнивалось с другим. Так создавался баланс вида продукции. Всего их насчитывалось в 1970-е годы несколько тысяч штук. Это позволяло: во-первых, перераспределить ресурсы от производителей к потребителям; во-вторых, определить, где чего не хватает или, наоборот, производится в излишнем количестве, и урегулировать это за счет увеличения (строительства нового) или сокращения производства, а также экспорта и импорта.
[504] Воротников В. Кого хранит память. С. 88.
[505] Там же.
[506] Галаншин К. Галаншин Константин Иванович // Министры советской эпохи…
[507] Воротников В. Кого хранит память. С. 91.
[509] О скорости принятия решений на заседании: Бирюков А. Я думал, что родился акробатом… / Лит. запись М. Кронгауз. М.: Изд. А. С. Акчурин, 2004. С. 99–100.
[510] Воротников В. Кого хранит память. С. 90.
[511] Троицкий A. Энергетика страны и люди из власти. Воспоминания, хроника, размышления. М., 2007. С. 24–25.
[512] Воротников В. Кого хранит память. С. 90.
[514] Непорожний П. Энергетика страны глазами министра. С. 514, 517.
[515] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России… С. 113.
[516] Там же.
[517] Там же. С. 114.
[518] Гребнёв Л. С. Советская экономика: вид из Госплана СССР… С. 447.
[520] Леонид Брежнев. Рабочие и дневниковые записи 1964–1982 гг. С. 114–115.
[521] Николай Вознесенский, Михаил Сабуров и Юрий Маслюков: Гребнёв Л. С. Советская экономика: вид из Госплана СССР… С. 448.
[523] РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 144. Л. 57.
[524] Иванов Е. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту. С. 116.
[525] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России… С. 114.
[527] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России… С. 110.
[528] Подробнее о функциях подотделов: Там же. С. 115.
[529] Бирюков В. Жизнь особого назначения. С. 119–120, 206.
[531] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России…. С. 112.