Евгений Иванов рассказывает об этом так:
Балансовые показатели аппаратом Госплана трансформировались в плановые задания, определявшие, сколько и чего надо произвести, перевезти, продать или купить[533]. Плановые задания распределялись по предприятиям и регионам. Их выполнение становилось главным показателем успешности работы предприятий и их непосредственного руководства.
Однако эта идеальная модель не работала так, как надо, что тот же Евгений Иванов, Владимир Коссов и их коллеги охотно признают[534]. Она не выдерживала испытания политической и экономической практикой[535].
Балансы, которыми оперировал Госплан, были излишне укрупненными. Так ими возможно было оперировать с учетом числа вовлеченных в дело сотрудников, но реально они недостаточно отражали реальную ситуацию в тех отраслях, которые обсчитывали, поскольку их структура была не ясна. По ним, например, абсолютно невозможно было рассчитать реальные затраты и нормы расходов, особенно с учетом меняющихся технологий[536].
Сама по себе система балансов находилась под давлением лоббистов ведомств и регионов. Она постоянно корректировалась, поскольку экономические агенты зачастую по разным причинам не могли выполнить плановые задания. Однако она должна была дополнительно соответствовать программам перспективного развития страны, принимаемым по сложной процедуре. В рамках этой процедуры, где согласовывались интересы Совмина СССР, Госплана СССР, различных экономических агентов, центральных и местных партийных властей, формировался перспективный план — план пятилетки. В теории плановой экономики он должен был иметь научно обоснованную основу (в том числе на основе балансов), а в реальности был замешан на политике и лоббизме[537]. Подробнее о них мы поговорим ниже.
Как пишет Владимир Коссов, реально планы разрабатывались не на основе каких-то твердых расчетов, а на основе мнения «рабочих лошадок» аппарата Госплана — «главных специалистов». Они курировали определенные группы предприятий, производивших схожую продукцию. На основе своего многолетнего опыта и хорошего знания как производственных мощностей, так и управленческих возможностей руководства конкретного предприятия они знали, какой план оно реально «потянет» в следующем году. Их знания основывались и на собственном опыте работы, поскольку в аппарат Госплана набирали в основном инженеров с не менее чем 3–5-летним стажем в той из производственных сфер, которую они были должны курировать[538]. Гребнёв пишет о том, что
Он обращает внимание на то, что при таком подходе инженеры, ставшие плановиками, думали в категориях увеличения продукции и мер, необходимых для этого, а не в категориях экономистов, то есть о том, выгодно это делать или нет. Особенно это было развито у сотрудников отраслевых отделов, которые таким образом превращались из разработчиков планов в лоббистов своих отраслей[540].
Задачей аппарата Госплана было увязать перспективные политические планы с имеющимися балансами, учитывая возможность невыполнения части планов в полном объеме низовыми исполнителями по объективным обстоятельствам. Этот процесс приводил к созданию упоминавшихся выше «напряженных планов», риск невыполнения которых был велик, а исполнение требовало создания особых условий. В результате разрыва между реально имеющимся и желаемым и возникали повсеместные дефициты. Нереалистичность планов приводила к срыву плановых заданий, и в этом отношении все «пятилетние планы» оказывались невыполненными. Однако планирующие считали, что можно говорить об успехах, если показатели были лучше тех, что имелись в предыдущую пятилетку, и были бы достигнуты хотя бы какие-то главные цели из всего комплекса поставленных.
Опять же тут было что выбрать для отчета. Можно было использовать что-то из 150–160 главных (общесоюзных) показателей, 2250–2550 показателей по союзным республикам, 5000–7000 показателей адресного ведомственного плана по СССР, 80–90 тыс. показателей адресного ведомственного плана по каждой союзной республике. Всего по СССР насчитывалось 100–120 тыс. показателей экономического развития — была возможность создать любые комбинации для оценки успешности или провалов в развитии[541]. Таким образом работники планирующих органов опять возвращали экономические вопросы в политическую плоскость, где оценка зависела не от формальных показателей, а от отношения к полученному результату — и от манипуляций со статистикой и показателями для обоснования своего мнения.
У Госплана СССР как административного института было непростое положение. С одной стороны, он находился в сфере общего контроля Совета министров СССР и отраслевых отделов аппарата ЦК КПСС и прежде всего Отдела плановых и финансовых органов. Оборонный и сельскохозяйственный отделы ЦК КПСС фактически имели в Госплане своих (и соответствующих отраслевых лобби) представителей в виде первых зампредов Госплана, курирующих оба направления[542]. С другой стороны, он фактически возглавлял собственную пирамиду ведомств, из которых важнейшими являлись Государственный комитет по снабжению (Госснаб), Центральное статистическое управление (ЦСУ) и Государственный комитет по ценам (Госкомцен). Зампреды Госплана после нескольких лет работы могли становиться руководителями этих ведомств[543].
Министр целлюлозно-бумажной промышленности СССР Константин Галаншин (1968–1980) оставил важное свидетельство того, как в высшем эшелоне власти СССР — Политбюро — видели роль аппарата ЦК КПСС и Госплана в системе контроля и почему министерства в сфере своей компетенции не обладали полнотой власти.
Заместитель (с 1973 года — первый) министра финансов СССР (1965–1981) Виктор Деменцев, входивший (по его собственному признанию) в личную клиентелу Алексея Косыгина, проясняет ту же тему со своей стороны, с позиции человека, которому шестнадцать лет приходилось отвечать за разработку общесоюзных бюджетов:
Перманентный конфликт в госаппарате: Госплан и министерства
В этом разделе мы попробуем отойти от перманентного противостояния (и взаимодействия) между партийными и государственными институциями и посмотреть, насколько претензии Госплана на руководство экономикой были обоснованы и как обстояли дела с координацией внутри собственно государственной бюрократии: насколько она была едина в рамках «плановой экономики» и могла ли регулировать себя без помощи партийных органов?
Здесь мы сразу сталкиваемся с тем, что существовали как минимум три типа возможных конфликтов. Один был между центральными управленческими ведомствами (Совмином СССР (и его аппаратом), Госпланом СССР, Военно-промышленной комиссией при Совмине, Верховным Советом СССР, Совмином РСФСР и т. д.), второй — между ними в целом и министерствами, которые должны были реализовывать их решения (но имели свои интересы и представления о нужном и должном), третий — внутри всех этих ведомств в результате действий групп лоббистов.
Например, 4 сентября 1978 года на заседании Совмина Косыгин призвал задуматься: «…на что вы рассчитываете, расширяя рабочие места… Госплан представил завышенный план капвложений, не обеспеченный материалами, подрядами, людьми». И указал на очевидный факт: прирост населения в стране к 1980 году составил 0,5 %, а численность планируемых рабочих мест росла опережающими его темпами (при номинальном отсутствии безработицы)[546].
Алексей Краснопивцев, как начальник подотдела отдела сельского хозяйства Госплана СССР, показывает в своих мемуарах, что между его отделом и сводным отделом Госплана шла многолетняя ожесточенная борьба за возможность пропихнуть в общегосударственные планы и представить руководству страны обоснование увеличения или как минимум несокращения расходов на сельское хозяйство[547]. Его постоянный оппонент — заместитель начальника сводного отдела Госплана СССР Владимир Коссов — подтверждает наличие в организации активных лоббистов сельского хозяйства[548].
Еше в 1966 году при подготовке реформы государственного аппарата в специальной записке, отложившейся в фонде Михаила Суслова, отмечалось: «Отделы Госплана в основном построены по узкоотраслевому принципу, в своей деятельности по существу смыкаются с министерствами и потому зачастую поддерживают их ведомственные интересы»[549].
Провожая в 1963 году главного инженера Московской железной дороги Виктора Бирюкова на работу в аппарат Госплана СССР, где тот сразу занял высокую должность начальника подотдела планирования железнодорожного транспорта, министр железнодорожного транспорта Борис Бещев сказал:
То есть, по представлению одного из ключевых хозяйственных министров, не его ведомство должно было понять, оценить и исполнить свою часть народно-хозяйственного плана, а, наоборот, плановые органы должны исходить из задач его отрасли. С этим напутствием Бирюков и начал свою службу в Госплане. И уже вскоре провел «первый бой» в защиту интересов ведомства на коллегии Госплана, после которого его и одного из его тогдашних руководителей и предшественника на посту заведующего отделом транспорта Госплана, Дмитрия Заглядимова, тогдашний председатель Госплана Петр Ломако назвал «ставленниками Бещева»[551]. По мере служебного роста Бирюков расширял штат своего подразделения, куда набирал прежде всего бывших сослуживцев[552]. В 1976 году по предложению бывшего коллеги Бирюкова — начальника Московской железной дороги Леонида Карпова, — высказанному прямо Косыгину во время совещания по поводу дальнейшего развития сети железных дорог, был учрежден пост заместителя председателя Госплана по транспорту. Его и занял дополнительно отрекламированный Карповым Бирюков, который с 1970 года был заведующим отделом транспорта Госплана[553].
Эти примеры позволяют нам поставить следующий вопрос: насколько вообще корректно Госплан СССР как центральный плановый орган считал свои балансы и строил свои планы? И не были ли они продавлены лоббистами?
На макроуровне об этом вспоминает Евгений Иванов, рассказывая о причинах неудачи исполнения планов на девятую пятилетку (1971–1975), которую сами госплановцы видели в своих теоретических построениях «санитарной», направленной на структурную перестройку промышленности:
Лоббисты нередко представляли не только свои собственные кланы, но и кланы дружественные, с которыми были связаны особыми отношениями. Например, существовала практика, когда министры СССР (и, возможно, республиканского уровня) выбирались в общегосударственные законодательные органы от регионов, где находилось значительное количество предприятий их министерств[555]. Таким образом, когда они лоббировали интересы этих предприятий на общесоюзном уровне, они выступали в четырех ипостасях — и как министры, и как депутаты общесоюзного государственного органа, наделенные дополнительной властью (которой, как правило, не было у «аппаратчиков» центральных ведомств), и как члены ЦК КПСС (куда многие из них избирались), которыми аппаратчики обычно также не были, и как, наконец, представители республик или регионов, где располагались их избирательные округа. И они могли использовать все эти свои статусы и открывающиеся благодаря им возможности для «решения вопроса» в свою пользу.
Помимо членов лоббистских кланов среди сотрудников центральных управленческих органов имелись, разумеется, и безыдейные бюрократы, принимающие и отстаивающие позицию своего ведомства и своего непосредственного начальника. Разумов описывает поразивший его эпизод: работая в Военно-промышленной комиссии при Совете министров, он устно согласовал с ее первым заместителем (и своим покровителем) Георгием Титовым некий проект. Однако тот вскоре перешел на работу на должность первого заместителя председателя Госплана СССР (по тем же военно-промышленным вопросам). И когда Разумов принес ему согласованный было проект на подпись, отказался это сделать. Не отрицая своего прежнего согласия, он привел бюрократическую пословицу: «Место сидения определяет мнение»[556].
Но даже самые лояльные своей институции бюрократы не могли ничего поделать с тем потоком некорректной информации, которая предоставлялась им снизу с самыми разными целями. Владимир Коссов формулирует общую «линию поведения» директоров предприятий по отношению к плану так:
Эту политику наглядно проиллюстрировал пришедший на смену Байбакову в 1985 году Николай Талызин. Он с удовольствием рассказывал своим новым коллегам, как, будучи министром, обманывал Госплан, завышая стоимость строительства телебашен. Он прописывал их постройку из железобетона, а в результате строил из металла, что получалось значительно дешевле[558].
Сотрудник одного из специализированных институтов при Госплане рассказывает в мемуарах, как до прихода в этот НИИ он в начале 1970-х работал дежурным смены на железнодорожной станции в Москве и участвовал в широко распространенной схеме выполнения «планового задания». Поскольку график нагрузки на железной дороге был неравномерен, а плановые задания имели жесткие показатели, железнодорожники придерживали наиболее тяжелые вагоны с грузами отдельных потребителей, затем формировали из них специальный поезд или поезда и начинали их гонять по московскому железнодорожному кольцу, чтобы «честно» выполнить план по перевозу тонн груза на километры. Разумеется, это наносило значительный ущерб (расход топлива, амортизация оборудования и путей), но это было не так важно, как выполнить месячный или квартальный план[559].
Таким образом «плановость» экономики подвергалась непрерывной эрозии. «Ненормально, что строим там, где есть строители, а не там, где нужно для народного хозяйства», — говорили на совещании в Госплане[560]. Среди прочих были и «производство сверх плана» за счет непонятно откуда взявшихся, возможно сэкономленных или обнаруженных, ресурсов, и бесплатная эксплуатация труда в периоды, когда «трудящиеся» должны были отдыхать, и «самострой» и другие способы возведения жилья для работников производства «хозяйственным способом»[561]. Подробнее о том, как это способствовало развитию теневой экономики, мы поговорим в четвертой части.
И, наконец, отдельной, но весьма существенной проблемой государственных институтов было соотношение между количеством распоряжений, которые отдавал крупный руководитель, и возможностью подчиняющейся ему бюрократической системы их исполнить — или хотя бы отчитаться об исполнении. Чем крупнее была должность у чиновника, тем большее количество вопросов и проблем перед ними ставили подчиненные, его партнеры, его ближайшее окружение (включая родственников) и «сама жизнь». Он должен был отвечать за все более широкий список тем. Соответственно он мог производить десятки распоряжений в день, как минимум часть из которых фиксировалась бюрократическим аппаратом как «контрольные», то есть порождающие бумагооборот, с исходящим письменным поручением и необходимостью отчета за него.
В качестве примера такой чрезмерной активности Алексей Краснопивцев приводит действия зампреда Госплана СССР Льва Васильева, который в 1983 году, видимо после своего назначения на этот пост, за полгода провел 57 совещаний и раздал 300 контрольных поручений. В результате обратной волны бюрократических документов он физически не успевал услышать или прочесть ответы на розданные им задания[562]. И вскоре его отправили на министерский пост. Если учесть, что чиновников его уровня только в Москве было как минимум пара сотен, то можно себе представить количество поручений и запросов, идущих вниз по бюрократической вертикали. И хорошо, если они не противоречили друг другу, что тоже было не редкостью.
[533] Подробно о составлении внешнеторговых балансов см.: Коссов В. О планировании социального и экономического развития России…. С. 116.
[534] Иванов Е. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту. С. 117–121; Коссов В. О планировании социального и экономического развития России…. С. 116.
[535] Самый подробный очерк о балансовом методе см.: Гребнёв Л. С. Советская экономика: вид из Госплана СССР… С. 458–482.
[536] Там же. С. 487.
[537] Иванов Е. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту. С. 118–121.
[538] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России…. С. 116–117.
[540] Там же. С. 487–491.
[541] Иванов Е. Госплан СССР: попытка воплотить в жизнь великую мечту. С. 118–123, 126–127.
[542] Коссов В. О планировании социального и экономического развития России…. С. 114.
[543] Гребнёв Л. С. Советская экономика: вид из Госплана СССР… С. 449–452. Автор также относит к ведомствам «на подхвате у Госплана» Министерство финансов, занимающееся в том числе и организацией финансирования «планово-убыточных» предприятий. Однако из других источников ясно, что его главным хозяином все же был председатель Совета министров СССР.
[546] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 122.
[547] Там же. С. 136–141.
[548] Сафронов А. Работа Госплана СССР как искусство возможного. Беседа с Владимиром Коссовым. С. 189–206.
[549] «О совершенствовании аппарата управления и сокращении расходов на его содержание». РГАНИ. Ф. 81. Оп. 1. Д. 144. Л. 28.
[551] Там же. С. 115–116.
[552] Там же. С. 116–118.
[553] Там же. С. 146–148.
[555] Шилашвили Ш. Ш. Как молоды когда-то были мы… // Не отступая — быть самим собой. Юрий Дмитриевич Маслюков в воспоминаниях. К 80-летию Ю. Д. Маслюкова. Ижевск: ИИЦ «Бон Анца», 2017. С. 134.
[556] Разумов Н. 25 лет в аппарате Советского правительства в Кремле. С. 69.
[558] Юнь О. М. Планирование: уроки истории… С. 415.
[559] Ардашин В. Издержки суперплановой экономики // Воспоминания. Ч. 3. М., 2020. URL: https://proza.ru/2020/01/24/424.
[560] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 120.
[561] О самострое: Катушев К. Катушев Константин Федорович // Министры советской эпохи…
[562] Краснопивцев А. Жажда справедливости… Т. 1. С. 207.