Вот как, например, говорит об источниках информации для своей работы высокопоставленный партийный чиновник — первый заместитель заведующего Отделом машиностроения ЦК КПСС (1980–1988) Валерий Пименов:
Мы видим, что информант вспомнил о двух из четырех основных общесоюзных баз данных (ЦСУ и Госплана) и о ведомственной статистике. А вот, например, общедоступные отраслевые журналы типа «Машиностроения» использовались им и его сотрудниками, только когда надо было писать разделы к официальным докладам первых лиц. В них искали интересные, показательные и прошедшие сито цензуры сюжеты, которыми можно проиллюстрировать доклад[483].
В системе плановой экономики формирование альтернативных групп данных подвергало постоянному сомнению «научно разработанные» и утвержденные планы. А отсутствие дискуссии между специалистами о релевантности того или иного типа собранной информации приводило к тому, что каждый из руководителей страны имел свой набор данных. Доходило до абсурда — например, начальник «Документа» не знал о существовании «Контура», пока его не переместили туда на должность директора[484]. Спор о достоинствах собранных данных был отягощен политической целесообразностью и административным весом конкретного высшего чиновника.
Кроме того, многие ведомства, имеющие прямой «выход наверх», то есть возможности прямой личной регулярной коммуникации с высшим чиновничеством (Генеральным секретарем или председателем Совета министров), придерживали значительный объем критически важной информации, в том числе статистической, от передачи в ведомства, которые должны были ее собирать. Они предлагали ее только для глаз «первых лиц» или даже одного из них. Подробнее об этом мы будем говорить ниже.
В еще более плохом положении находились нижестоящие специалисты. Успех их работы порой критически зависел от объема и качества имеющейся в их распоряжении статистической и другой информации, которая нередко была засекречена из абсолютно иррациональных или, наоборот, вполне осознанных (людьми, которым было невыгодна правда) соображений. Например, были засекречены данные о соотношениях мальчиков и девочек в возрастных когортах или количество единиц определенных видов транспорта[485].
В результате те, кто по образованию и должности должен был работать со статистикой и другими видами информации об экономике, социальной жизни, заниматься планированием и осмыслением данных, не имели всей полноты информации или добывали ее «подпольно». А те немногие, кто не был способен (и не имел времени) в ней детально разобраться, имели избыточные массивы данных. Они-то, исходя из так или иначе усвоенных фрагментов этих данных, своих убеждений и практических расчетов, и формировали экономическую политику.
И, наконец, четвертой проблемой в сфере получения информации для принятия решений была фальсификация данных на всех этажах информационной пирамиды. Об этом мы подробно будем говорить ниже (в том числе много в этой и в четвертой части).
Завершая этот раздел, приведем характерный эпизод, изложенный в дневниках Анатолия Черняева. Брежнев в конце 1975 года с негодованием рассказывал своему ближнему окружению, что недоволен первым зампредом Совмина СССР и членом Политбюро Кириллом Мазуровым — как нерасторопным руководителем, не могшим найти меховых рукавиц и шапок для нефтяников Сибири. А сам Брежнев, вспомнив, что в его бытность первым секретарем Молдавии была построена фабрика по их производству, лично позвонил в республику и выяснил, что «все склады» фабрики забиты нераспроданной продукцией и ее «не знают куда девать»[486]. Тот факт, что руководитель атомной сверхдержавы с плановой экономикой лично решает подобные вопросы, — вероятно, лучшая характеристика состояния присущей ей «экономики дефицита» и разобщенности информационных потоков и бюрократической системы.
Достижение баланса между политической волей и «научным подходом»
Брежнев в течение всех 1970-х годов в публичных выступлениях на пленумах и съездах сетовал на то, что планы (особенно строительства важных, но второстепенных объектов) систематически не выполняются разными ведомствами и отдельными крупными предприятиями, из-за чего возникают проблемы у их смежников. Автомобилестроители не получали шин и металла для сборки, село — необходимого количества автомобилей для вывоза зерна, которое в результате приходилось списывать как испортившееся, и так далее[487].
Наркис Разумов, работавший с 1977 года референтом в плановом, позже переименованном в Экономический, отделе аппарата Совмина СССР (а до того 10 лет проработавший в аналогичном отделе Военно-промышленной комиссии при Совмине), спустя годы четко формулирует, почему, по его мнению, это происходило:
Тезисы Разумова ставят вопросы, которые приходилось решать многим партийным и государственным чиновникам, особенно занимавшим высшие позиции, предусматривающие соучастие в формировании экономической политики: как сочетаются нужды партийных и государственных интересов? Как можно понять, чем продиктована та или иная позиция? Не прикрывает ли она личную заинтересованность или коллективную волю кланов?
Эти вопросы задают для нас координаты, в рамках которых вообще принимались решения о составлении и реализации планов: макроэкономический уровень, то есть планирование на общегосударственном уровне и вмешательство в этот процесс узкого круга «политического руководства», которое в своем «давлении на план» отражает как собственные идеи, так и интересы крупных отраслей. Близко связанный с этим, но имеющий свою специфику и права ведомственный лоббизм, связанный со стратегией крупнейших экономических администраторов заранее заложить в планы выгодные для себя решения, а затем найти оправдание неполному исполнению возложенных на ведомство обязательств. Административный волюнтаризм высокопоставленных чиновников, связанный с перераспределением в зависимости от текущих и срочных задач уже запланированных ресурсов. И, наконец, низовой лоббизм субъектов экономической деятельности (например, крупных предприятий и объединений) и регионов, которые на уровне центральных плановых органов и ведомств старались отстоять свои интересы как на стадии планирования, так и на стадии реализации навязанных им планов. В этом разделе пойдет речь о макроэкономическом уровне — действиях политического руководства и ведомств. Стратегии и практики других видов «давления на план» мы рассмотрим ниже.
Итак, как мы увидели в первой части книги, Брежнев и Косыгин имели местами общее, местами различающееся видение направлений и перспектив развития экономики. При этом для Брежнева было характерно внимание к отдельным отраслям (ВПК и сельскому хозяйству) и их приоритетному финансированию, Косыгин же ориентировался на комплексное развитие всей экономики и пытался заниматься финансовой стабилизацией. Исходя из этого, в подчиненном ему Госплане СССР, возглавляемом его стратегическим союзником Николаем Байбаковым, верстались пятилетние, годовые и перспективные (на 10–15 лет) планы, которые утверждались на заседаниях Совмина и затем Политбюро.
Финансирование намеченных планов обеспечивалось относительно реалистичным бюджетом, за который отвечал Минфин СССР во главе с бессменным министром финансов (1960–1985) Василием Гарбузовым, действовавшим в тесной связи с Косыгиным и Байбаковым. У планово-финансового блока была своя тайная «кубышка», резерв, достигавший 5 % бюджета, невидимая для посторонних (прежде всего членов Политбюро), но учитываемая Косыгиным при решении значительных задач[489].
Соответственно, конфликт Брежнева и Косыгина, а также подчиненных им и подчиняющихся им (что было далеко не одно и то же) институций носил глубокий и принципиальный характер. В советской экономике были скрыты определенные резервы, поэтому Брежневу надо было выбить из правительства ресурсы на две подчиняющиеся де-факто лично ему отрасли[490], Косыгину надо было обеспечить ритмичное и запланированное функционирование всей экономики страны. Потому задачей премьера и его аппарата было скрыть резервы и потратить их на решение тех задач, которые они считали нужным решать по своей воле.
Прежде всего в устойчивом высоком финансировании и первоочередном обеспечении материальными ресурсами нуждалась нефтегазовая отрасль. От нее с каждым годом все больше зависел бюджет, а значит, макроэкономическая стабильность. В продуктах, созданных на основе нефти и газа, остро нуждались электроэнергетика и транспорт, без которых в свою очередь вообще не могли функционировать вся индустрия и инфраструктура страны. Радикальные (по меркам того времени и среды) советники-макроэкономисты, такие как директор Института экономики Сибирского отделения АН СССР Абел Аганбегян, пытались обратить внимание руководства на очевидные для них (по имеющимся цифрам) перекосы в пользу ВПК и явное отставание гражданского машиностроения, а также вообще потребительского сектора. Однако таких Косыгин лично убирал из публичных дискуссий, хотя они играли на его стороне[491]. Можно предположить, что он и без них хорошо понимал сложившуюся ситуацию, однако не имел политической возможности сделать по-иному.
— говорит об этом замначальника сводного отдела Госплана СССР Евгений Иванов.
Таким образом, вопрос составления плана являлся не хозяйственным, а политическим. За ним стояли большие группы влияния. И многие руководители высшего уровня помнили уроки «ленинградского дела», которое (как уже говорилось выше) началось с письма Сталину от заместителя начальника Госснаба — с жалобой на то, что один из предшественников Байбакова Николай Вознесенский «закладывает в годовые планы заниженные показатели»[493]. Многие из руководителей СССР брежневского времени на своем опыте пережили попытки Хрущева контролировать планирование — назначение на пост главы Госэкономкомиссии, которая на время заменила Госплан, его наиболее верного соратника, первого заместителя председателя Совета министров СССР Иосифа Кузьмина[494].
Ситуация обострялась тем, что Брежнев поставил на некоторые высокие посты в правительстве и ключевых ведомствах «своих» людей, а в аппарате ЦК КПСС, который ему подчинялся (в действительности он преимущественно контролировался Михаилом Сусловым), многие отраслевые отделы реально ориентировались на позицию либо правительства, либо крупных отраслей, за которыми они вообще-то должны были следить от лица партии.
Например, имеется утверждение, что в Отделе плановых и финансовых органов значительная часть сотрудников, включая руководящих, будучи выходцами из Минфина, «не замечали» дефицита бюджета, манипуляций с его планированием или силовых действий министра Гарбузова по лоббированию своих интересов, которые они обязаны были контролировать в качестве сотрудников аппарата ЦК[495].
Очевидно, что под эту характеристику подходит, например, заведующий сектором финансов отдела Николай Гаретовский, проработавший в Минфине с 1950 по 1987 год с перерывом на 15 лет работы в аппарате ЦК. В своих мемуарах он дает однозначно положительную характеристику «косыгинской реформы» и с огорчением говорит о том, что затем «последовал окрик — поставить все на место, чтобы все вновь было „по-ленински“ и „по-марксистски“». Себя он ни со сторонниками подобной позиции, ни с «ленинским» дискурсом явно не отождествляет[496].
Ближайший помощник Косыгина, управляющий делами Совмина Михаил Смиртюков, говоря о противостоянии его шефа с Брежневым, сообщает, что в аппарате ЦК «были достойные товарищи, предупреждавшие нас о готовившихся неприятностях». И характеризует обстановку в целом в следующих словах: «На войне как на войне»[497].
Объяснения сложившейся ситуации вербализовались путем предъявления в кругу единомышленников неофициальных обвинений оппонентам, где сторонники Брежнева описывались, например, как «днепропетровская хунта», а действия сторонников Косыгина понимались как «защита узковедомственных интересов» или (при описании «шелепинцев») как «игры комсомольцев» или «попытки реванша неосталинистов».
Типичным примером в этом отношении является позиция руководителя Отдела плановых и финансовых органов аппарата ЦК КПСС Бориса Гостева, близкого к «шелепинской группировке» и бывшего «госплановца», верящего в возможность создания идеальных планов и действия по ним. Его глубоко беспокоила деятельность «днепропетровской группы» во власти и наличие вследствие этого слишком большого количества представителей Украины в высших эшелонах власти[498].
Помощник Косыгина Фирсов конкретизирует эти опасения несколько иначе:
Станислав Анисимов, работавший в Экономическом отделе аппарата ЦК КПСС, в интервью наглядно показывает, почему это было плохо и как запросы ВПК подрывали общеэкономическую ситуацию:
Смиртюков не использует термин «днепропетровская хунта», но говорит об «односельчанах» Брежнева. Однако он более тонко дифференцирует их, выделяя, например, ближайшего друга Брежнева, первого заместителя председателя Совета министров, а затем и советского премьера Николая Тихонова — как человека, умеющего найти баланс между генсеком и Косыгиным и взаимно уважаемого обоими[501]. В результате Косыгин, почувствовав свой скорый уход из жизни, сам распорядился о переходе его полномочий к Тихонову, и Брежнев впоследствии лишь подтвердил это решение, которое оспаривал его другой ближайший союзник — Кириленко[502].
Постоянная война амбиций и самоутверждения во властном статусе между высшими политическими и экономическими руководителями, несмотря на наличие согласительных институтов, приводила к постоянным срывам больших и малых планов различных институций исключительно в силу желания того или иного большого начальника либо доставить неприятность равному по политическому статусу коллеге, либо сорвать раздражение на подчиненных[503].
Совет министров СССР — как принимались общегосударственные решения
[483] Там же.
[484] В. В. Коссов: Советский Союз уничтожили два решения.
[485] Королев М. Королев Михаил Антонович.
[486] Дневники А. С. Черняева… Запись от 01.01.1976.
[487] Шаттенберг С. Леонид Брежнев… С. 371–376.
[489] Виктор Владимирович Деменцев. Резервы у нас действительно были солидные // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 121.
[490] Например, главный лоббист ВПК Дмитрий Устинов, прознавший про наличие резерва, вызвал к себе его распорядителя и безуспешно пытался, напоив того водкой, заставить признать факт его существования: Там же. С. 121–122.
[491] Меньшиков С. О времени и о себе. С. 241.
[493] Жирнов Е. Государство — это он…
[494] Там же.
[495] Виктор Деменцев: последний из могикан советских финансистов. С. 136–137.
[496] Гаретовский Н. Ступени становления новой банковской системы // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 138.
[497] Жирнов Е. Государство — это он….
[498] Интервью Н. Митрохина с Б. Гостевым. 09.04.2009.
[501] Впрочем, Тихонов пользовался уважением не у всех сторонников Косыгина. Председатель Госбанка СССР в 1980-е Владимир Алхимов и некоторый круг его общения среди «первых лиц» считали, что его уровень понимания экономики соответствует «начальнику цеха» (в том числе из-за активного лоббирования интересов конкретных предприятий), и так его и именовали в частных разговорах: Никонов А. Воспоминания о Владимире Сергеевиче Алхимове // Кротов Н. Очерки истории Банка России… С. 102.
[502] Жирнов Е. Государство — это он….
[503] О том, как Суслов на Секретариате ЦК КПСС добился отказа от договоренностей, достигнутых Кириленко (и подготовленных Международным отделом аппарата ЦК КПСС), под видом необходимости «экономии средств», см.: Дневники А. С. Черняева… Запись от 03.10.1975.