АУЕ: криминализация молодежи и моральная паника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этой главе была сделана попытка по возможности корректно ответить на вопрос: какова же социальная реальность, ставшая основой для возникновения суждений о «движении АУЕ»? На основании данных статистических служб рассмотрена осведомленность населения об АУЕ. Отдельные параграфы посвящены обстановке в Забайкалье, считающемся местом возникновения «движения АУЕ», и группировкам Татарстана. Описаны формы деятельности, связанной с АУЕ в школах, приведены данные онлайн-опроса по этой теме. На основании экспертных интервью и других имеющихся данных рассмотрено влияние мест заключения на подростков, в частности практики сбора средств на нужды заключенных. Для каждой из социальных сфер, перечисленных в главе, рассматривались два аспекта — реальная криминальная социализация и игровая деятельность, никак не предполагающая тюремно-уголовной жизненной траектории. Безусловно, именно игровая деятельность захватывает большинство интересующихся тематикой АУЕ; такой интерес соответствует потребностям социально-возрастного развития, особенно мальчиков и юношей.

Данные, изложенные в главе, позволяют скорректировать датировку подростковой моды на тематику АУЕ. Согласно интервью с жителями Читы, пик моды приходился здесь на 2012–2015 годы: тогда подростки часто обсуждали эту тему, тогда же в большом количестве появились граффити. Согласно данным опроса, по стране в целом тема АУЕ стала модной позже — в 2016–2018 годах; мода выражалась в отношении к АУЕ как мему, причем манипуляции с этим мемом носили игровой характер и редко выражались в реальной криминальной активности.

При всем многообразии и неуловимости этнографической реальности она позволяет выявить два крайних состояния включенности в криминальную деятельность.

— Состояние максимальной включенности — ориентированность на криминальную карьеру, сознательное следование воровским ценностям и нормам поведения. Подростков и молодых людей, максимально включенных в уголовную жизнь, можно встретить в профессиональной преступной среде, в колониях для несовершеннолетних и тюрьмах, здесь проходит их социализация. В криминал они обычно приходят сами, согласно внутренней мотивации, обусловленной влиянием социальной среды и личностными особенностями. Вряд ли на них оказывает хоть какое-то влияние «пропаганда идей АУЕ», к символике АУЕ они, видимо, тоже равнодушны.

— Состояние минимальной включенности — внешнее любопытство по отношению к эстетике криминала при полном отсутствии интереса к преступной карьере и при общей ориентированности на карьеру позитивную. Это юноши и девушки (школьники, студенты, работающая молодежь), которые относятся к тематике АУЕ лишь как к интересной информации, небольшой части поступающего к ним огромного и многообразного информационного потока. На пике моды они использовали АУЕ как один из многочисленных мемов, позволяющих общаться, играть, шутить, быть в тренде происходящего и формировать личную самопрезентацию (немного отрицательную). Переводить свои знания об АУЕ в криминальную деятельность они не собираются и, в общем-то, не отличаются от «нормальной» законопослушной молодежи, увлекающейся криминальными триллерами, читающей детективы, потребляющей информацию о насилии в объемах, нормированных современной культурой.

Надо признать, что в главе не нашли отражения две важные сферы бытования подросткового криминала: исправительные учреждения для несовершеннолетних и детские дома. Несомненно, такие закрытые пространства для неблагополучных детей и подростков ввиду своей специфики способствуют криминальной самоорганизации и могут быть рассадниками преступности. Но и связывать их напрямую с «движением АУЕ» нельзя. Так, один из наших экспертов в ходе интервью разобрал несколько случаев волнений в исправительных учреждениях для несовершеннолетних и показал, что в каждом из этих эпизодов выявляется набор причин, которые достаточно полно объясняют произошедшее, а организующий фактор гипотетического «движения АУЕ» оказывается не нужен. При работе над книгой я собирал материал и по исправительным учреждениям, и по детским домам, но в итоге осталось ощущение незаконченности работы и было принято решение вывести эти пространства за рамки исследования, оставив их как этнографическую terra incognita.

Но при этом, рассматривая доступные социальные пространства, так или иначе связанные с тематикой АУЕ, я не вижу никаких указаний на существование какого-либо молодежного «движения АУЕ», чем-либо отличающегося от ранее известных нам проявлений преступности. О том, как в общественном сознании сформировался образ опасного, могущественного и наступающего со всех направлений «движения АУЕ», будет рассказано в следующей главе.

Глава VII

АУЕ: моральная паника

В предыдущих главах были в общих чертах рассмотрены информационные процессы, происходившие в связи с появлением в медийном пространстве понятия АУЕ, а затем и категории «движение АУЕ»: основные события новостной повестки, связываемые с АУЕ [глава I], этимология ключевого слова [глава II], версии возникновения «движения» [глава III], виртуальная и аудиовизуальная составляющие явления [глава IV], статистика интереса к теме [глава V]. Был сделан обзор материалов, отражающих реальное положение с преступностью несовершеннолетних и осмысление детьми, подростками и молодежью понятия АУЕ [глава VI]. Далее собранный эмпирический материал будет осмыслен с точки зрения концепции моральной паники. В главе VII будет рассмотрено, как, согласно закономерностям моральной паники, развивался информационный резонанс вокруг темы АУЕ; глава будет предваряться теоретическим параграфом, дающим обзор основных подходов к теме моральной паники. Ситуация с «движением АУЕ» — не единственный случай раскручивания моральных паник в Советском Союзе и Российской Федерации — в главе VIII будет рассмотрено еще пять таких случаев.

VII.1. Моральная паника. Основные понятия

Моральная паника (moral panic) представляет собой социальный процесс, в общих чертах сводящийся к следующим этапам: 1) некая социальная группа, социальное явление или индивиды определяются как «народные дьяволы», несущие угрозу социальным нормам и безопасности общества; формируется образ этой угрозы, как правило, сводящийся к простым и понятным символам; 2) к осмыслению данной угрозы подключаются «моральные предприниматели» — институции, социальные группы и индивиды, заинтересованные в поддержании и защите социальных норм; 3) формируется общественное беспокойство, значительно завышающее степень реальной угрозы; 4) действия «моральных предпринимателей» и обеспокоенного общества часто приводят к социальным изменениям.

Впервые термин «моральная паника» употреблялся Маршаллом Маклюэном в 1964 году в книге «Понимание медиа»[329], однако основополагающим трудом, раскрывающим данное понятие, стала книга Стенли Коэна «Народные дьяволы и моральные паники», изданная в 1972 году[330]. Объектом исследования Коэна стала ситуация, сложившаяся в нескольких курортных прибрежных городах Англии в 1964–1966 годах. Маргейт, Брайтон, Борнмут, Клэктон и некоторые другие населенные пункты в эти годы становились местами конфликтов модов и рокеров — двух групп молодежи, построенных по субкультурному принципу. Большей частью это были молодые жители Лондона, приезжающие к морю на выходные (хотя встречались среди них и местные); моды пользовались мопедами, а рокеры — мотоциклами. Собственно, все конфликты были незначительны, практически никто из участников серьезно не пострадал, ни местным жителям, ни их имуществу не было нанесено сколько-либо значительного ущерба. Однако события имели мощный общественный резонанс — реакция на каждый эпизод противостояния была бурной, ожидание новых конфликтов, назначенных на последующие дни, сопровождалось высокой напряженностью. В общественном сознании происходила демонизация модов и рокеров; им были посвящены многочисленные публикации СМИ, высказывания журналистов, политиков и разнообразных медийных личностей; большинство этих высказываний было наполнено тревожностью. Значительно преувеличивалась опасность происходящего, что выражалось в мобилизации сил правопорядка и создании инициативных групп, ставящих перед собой задачу борьбы с модами и рокерами. Были предложены законодательные инициативы, направленные на борьбу с данной социальной проблемой, общественная тревожность выразилась в принятии некоторых репрессивных законов (по крайней мере, в общественном сознании принятие этих законов связывалось именно с конфликтом модов и рокеров).

Эпизод с рокерами и модами, описанный Коэном, является частным случаем паник, связанных с молодыми людьми, несущими обществу потенциальную угрозу. Барри Гласснер в книге «Культура страха» отмечает страхи, связанные с криминализацией молодежи, в числе наиболее распространенных общественных фобий[331]. По подсчетам О. Михайловой, детям и молодежи посвящено 16,8 % всех статей о моральных паниках, причем это самая крупная тематическая группа из всех[332]. Фактически молодежь может быть встроена во многие сюжеты моральных паник. Так, в предисловии к пятому изданию своей книги (2011) Коэн перечислял следующие, по его мнению, наиболее распространенные объекты моральной паники: 1) молодые брутальные мужчины — представители рабочего класса; 2) школьное насилие; 3) опасные наркотики; 4) жестокое обращение с детьми, сатанинские ритуалы и педофилия; 5) секс и насилие в медиа; 6) мошенничество и матери-одиночки; 7) иностранные беженцы[333]. Большинство категорий, перечисленных здесь и в других подобных обзорах[334], включает молодежь напрямую или косвенно; молодежь является важным «народным дьяволом», сеющим тревожность в общественном сознании. Чтобы лучше показывать сходство описываемых процессов с «движением АУЕ», в последующем теоретическом обзоре я буду уделять внимание преимущественно криминализированной молодежи, хотя на самом деле объекты моральных паник весьма многообразны.

Моральная паника, как это и следует из ее названия, имеет дело прежде всего с нарушением морально-нравственных устоев общества; угрозой чему-либо, считающемуся священным или фундаментальным для социума[335]. Соответственно, в данных категориях основные акторы моральных паник называются «народными дьяволами» и «моральными предпринимателями». При широком обобщении можно сказать, что «паника сигнализирует о своего рода кризисе рутинных процессов регулирования и служит средством проблематизации существующего баланса социальных сил, имеющих отношение к моральным конвенциям»[336]. Ввиду этого моральные паники, как правило, связаны с социальной жизнью. Для сравнения: страхи, связанные со стихийными бедствиями, в рамках этой темы обычно не рассматриваются[337]. С другой стороны, хотя и декларируется, что моральные паники имеют дело с категориями морали и нравственности, но в действительности круг ситуаций, захватываемых этим дискурсом, несколько шире. Наряду со случаями, когда действительно затрагиваются морально-нравственные категории (например, в случае паник, связанных с детской порнографией, гомосексуализмом, коррупцией), в поле зрения исследователей оказываются панические страхи, связанные с безопасностью (криминализацией, ростом насилия, угрозой благосостоянию), в таких случаях «аморальность» создаваемых опасностей порой принимается по умолчанию.

Надо добавить, что помимо негативной моральной паники, порождающей в обществе тревожность и страх, в научной литературе рассматривается и «моральная эйфория», имеющая противоположный знак: общество охватывается необоснованными оптимистическими ожиданиями, создающими вокруг «народных героев» (названы так в противоположность «народным дьяволам») атмосферу восхищения, приписывающими им высокую моральную оценку[338].

«Народные дьяволы» (folk devils) являются центральными образами моральной паники. Это группы или социальные институции, которые воспринимаются обществом как источник угрозы. «Народный дьявол — это „подходящий враг“, агент, ответственный за угрожающее или вредное поведение или состояние. Для акторов, попавших в русло моральной паники, народные дьяволы олицетворяют зло»[339]. Например, «концепция „народных дьяволов“ может быть применима к различным стигматизированным группам, включая, в частности, наркоманов, модов и рокеров, грабителей, детских нянь, цыган, сатанистов, геймеров, гомосексуалистов, несовершеннолетних правонарушителей, беженцев, рейверов, уличные банды, социальных работников, соискателей льгот, матерей-одиночек и даже мануальных терапевтов»[340].

Важным моментом формирования моральной паники является, по выражению Стенли Коэна, «определение ситуации»: в обществе (или, по крайней мере, его части) должно возникнуть представление о том, что же именно произошло и представляет ли произошедшее событие угрозу для общества. «Определение ситуации» во многом субъективно, общественные манипуляции понятиями моральной нормативности и девиантности основаны на том, что «девиантность универсальна, но изменчива; девиантность — это социальное явление; социальные группы устанавливают правила и применяют свои определения с помощью суждений и социальных санкций; отклонения от нормы ситуативны; а определения девиации и ее контроля включают власть. Общество святых невозможно, потому что процесс социального переопределения постоянно работает, чтобы гарантировать, что все позиции на шкале от зла до добродетели всегда будут заполнены. Следовательно, одни люди всегда будут святее других»[341].

Для обозначения акторов, берущих на себя инициативу по поддержанию моральных устоев, Говард Беккер предложил термин «моральные предприниматели» (moral entrepreneur), выделив две группы[342]. Первая группа включает моральных предпринимателей, стремящихся к созданию нормативных правил, или, по выражению Беккера, «предпринимателей-крестоносцев», ставящих перед собой цель преобразования действительности. К числу таких предпринимателей относятся и активисты, стремящиеся к улучшению условий жизни угнетенных, и сторонники репрессивных мер против нарушителей нравственных устоев. «Предприниматели-крестоносцы» пытаются достичь своих целей через принятие новых законов. Вторая группа моральных предпринимателей заинтересована в исполнении уже существующих правил; например, по такому принципу действует полиция как институт. Беккер указывает, что предприниматели данной группы заинтересованы в существовании проблем и не заинтересованы в их окончательном решении: «Правоприменительные организации, особенно когда они ищут средства, обычно колеблются между двумя противоположными требованиями. С одной стороны, они заявляют, что благодаря их усилиям проблема, с которой они сталкиваются, приближается к решению. Но в то же время они говорят, что проблема, возможно, хуже, чем когда-либо (хотя и не по их собственной вине), и требуют новых и дополнительных усилий, чтобы держать ее под контролем»[343]. Причем эта заинтересованность обусловлена институционально: «Обосновывая эти претензии, сотрудники правоохранительных органов создают веские основания того, чтобы занимаемые ими должности продолжали существовать»[344].

Среди «моральных предпринимателей», заинтересованных в развитии панических настроений, выделяется пять сегментов общества: медиа; агенты формального общественного контроля или правоохранительные органы; законодатели и политики; группы действий; публика[345].

1. Медиа. Под медиа, влияющими на распространение моральных паник, понимают разнообразные средства массовой коммуникации. Так, Гуд и Бен-Иегуда называют медиа «телевидение, радио, кино и DVD; газеты, журналы и комиксы; музыкальные записи (преимущественно компакт-диски); книги и графические романы; электронные средства массовой информации, в частности Интернет»[346]. Но, конечно, основное значение для распространения панической информации играют средства массовой информации.

Многими исследователями медиа отмечалось, что СМИ институционально заинтересованы в раздувании моральных паник[347]. Журналисты, согласно сути своей профессии, должны искать острые материалы, публиковать сенсационную информацию, обращать внимание общества на проблемы, высказывать оценочные суждения. Это способствует созданию информационного резонанса, росту количества читателей, зрителей, слушателей (иначе говоря, потребителей информации). Рассмотрение актуальных проблем, вызывающих интерес и тревогу, — задача, отвечающая как коммерческим интересам СМИ, так и общественно-политическим функциям средств массовой информации как органа, отражающего и формирующего общественное настроение. Ввиду этого толчком для развития моральных паник, как правило, становятся сообщения в новостях, которые формируют информацию об исходном событии, «определяют ситуацию», выносят мнение о том, насколько событие значимо с точки зрения безопасности и поддержания моральных устоев. В случае небезопасности события СМИ распаляют общественное негодование, апеллируя к своей аудитории и актуальным для нее проблемам.

Высказывалось мнение, что с децентрализацией средств массовой информации, в том числе с развитием Интернета как безграничного информационного пространства, напряженность моральных паник будет снижаться, поскольку исчезнет монополия на информацию и каждый желающий сможет составить адекватное мнение по любым вопросам[348]. Однако время показало, что кажущаяся доступность информации не снижает накала моральных паник. Выяснилось, что виртуальное пространство имеет внутренние границы, обеспечивающие сегрегацию пользователей[349], что позволяет на новом уровне выстраивать отношения «свои — чужие», а значит, и создавать моральные паники. В результате предметом внимания стали новые условия коммуникации[350], а «самые цитируемые работы по моральной панике связаны с онлайн-исследованиями»[351].

2. Агенты формального общественного контроля (по выражению С. Коэна) — структуры, которые обеспечивают безопасность согласно своим профессиональным обязанностям. Прежде всего это представители правоохранительных органов — полиция, спецслужбы, системы исполнения наказаний суды и проч. К этой категории нужно отнести административные органы разного уровня, систему государственного образования, систему социального обеспечения и другие структуры, выступающие в качестве акторов государственного контроля девиантного поведения и обязанные реагировать на девиации в обществе.

3. Политики. Реагируя на возникновение в обществе угроз разного типа, политики и политические партии охотно встраиваются в обсуждение этих угроз, чтобы быть «против дьяволов на стороне ангелов»[352]. Одна из типичных реакций политических сил, выступающих в качестве «моральных предпринимателей», — принятие новых нормативно-правовых документов, способствующих борьбе с «народными дьяволами» и направленных на восстановление морально-нравственной стабильности общества. Например, в начале ХX века псевдодокументальные публикации о «белых рабынях» привели к принятию Конгрессом США специальных законов, хотя не было выявлено ни одного случая похищения людей и насильственного вовлечения в проституцию[353]; слухи о приверженности китайцев к курению опиума привели к принятию в ряде западных штатов антиопийных законов, большинство из которых были разработаны для контроля и ограничения прав китайских иммигрантов[354].

4. Группы действий не имеют прямого доступа к управлению и контролю, но они могут оказывать серьезное воздействие на развитие ситуации через создание общественного мнения (заявления, проведение акций, подготовку петиций к органам власти и т. д.). Например, борьба с сатанизмом активно проводится религиозными группами[355].

Активными «моральными предпринимателями» могут быть общественные движения. Как правило, они и возникают как реакция на какие-либо проблемы и предлагают путь решения данных проблем, поэтому легко резонируют с моральными паниками и встраиваются в них. «Основная цель общественного движения состоит в том, чтобы установить легитимность конкретного утверждения о данном социальном положении и привести в действие эту интерпретацию. Общественные движения часто используют моральную панику, чтобы вызвать беспокойство о той или иной угрозе, которую они хотят устранить»[356].

Примечательно, что все перечисленные акторы, сталкиваясь с первоначальной проблемой, имеют причины не преуменьшать, а преувеличивать опасность. Медиа делают это ввиду специфики подачи материала. Правоохранительные органы и прочие агенты формального общественного контроля обязаны оказывать повышенное внимание правонарушениям — пресекать их и осуществлять профилактическую работу. Политики заинтересованы в осмыслении ситуаций как проблемных для получения политических бонусов. Активисты общественных организаций и представители прочих групп действий в силу своей деятельности тоже «как правило, преувеличивают проблемы, из-за которых ситуации кажутся хуже и нуждаются в исправлении больше, чем на самом деле»[357].

5. Публика, по сути, является основным потребителем панической информации — запросы публики определяют содержание публикаций медиа; правоохранительные органы, политики и прочие акторы моральных паник ориентируются в конечном счете на широкие общественные слои; члены общества пополняют ряды движений, которые встраиваются в борьбу за моральные устои. Но «чтобы вспыхнула классическая моральная паника, у общественности должен быть некоторый скрытый потенциал, чтобы с самого начала отреагировать на данную проблему, некоторый исходный материал, из которого может быть построена кампания в СМИ по данной проблеме»[358]. Конечно, интерес к моральной панике может проявлять не все общество, но его крупные группы.

В исследовательской литературе выделяется три модели распространения моральной паники: модели «управляющих элит», концепция «заинтересованных групп среднего уровня» и «низовая» модель[359].

1. Согласно модели «управляющих элит» (elite-engineered model), «элиты фабрикуют, организуют или создают панику из-за несуществующей или тривиальной угрозы (…) чтобы получить что-то ценное или отвлечь внимание от проблем, которые, если их устранить, угрожают собственным интересам»[360]. Например, в исследовании Стюарта Холла и его коллег утверждается, что в 1970-е годы в Великобритании была запущена моральная паника, связанная с криминалом. Эта паника была организована сверху, чтобы отвлечь внимание от системных проблем, охвативших в то время британское общество[361]; впрочем, надо добавить, что предложенная концепция впоследствии подвергалась критике.

[329] Маклюэн Г. М. Понимание медиа: Внешние расширения человека / Пер. с англ. В. Николаева. М.; Жуковский, 2003. С. 93.

[330] Cohen S. Folk Devils and Moral Panics. The creation of the Mods and Rockers. L., N. Y., 2011.

[331] Glassner B. The Culture of Fear: Why Americans Are Afraid of the Wrong Things. Basic Books, 1999. Р. 20–49.

[332] Михайлова О. Кто использует понятие моральной паники? Библиометрический анализ научных публикаций // Социологическое обозрение. 2020. Т. 19. № 3. С. 368.

[333] Cohen S. Folk Devils and Moral Panics… P. viii — xxv.

[334] Critcher Ch. Moral Panics Analysis: Past, Present and Future // Sociology Compass. 2008. № 2 (1). Р. 1–18.

[335] Thompson K. Moral panics… Р. 8.

[336] Панченко А. А. Моральные паники и остенсивное действие…

[337] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics: The Social Construction of Deviance / 2nd ed. Oxford, 2009. P. 127.

[338] Flinders M., Wood M. From Folk Devils to Folk Heroes: Rethinking the Theory of Moral Panics // Deviant Behavior. 2015. Vol. 36. Iss. 8. P. 640–656.

[339] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 27.

[340] Flinders M., Wood M. From Folk Devils to Folk Heroes… P. 643.

[341] Roach Anleu S. L. Deviance // The Encyclopedia of Community: From the Village to the Virtual World / Ed. by K. Christensen and D. Levinson. Sage Publications, 2003. P. 396.

[342] Becker H. S. Outsiders: Studies in the sociology of deviance. New York, 1963. P. 147–163.

[343] Ibid. P. 157.

[344] Ibid.

[345] Cohen S. Folk Devils… P. 47–200; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 23–27.

[346] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 92.

[347] Garland D. On the Concept of Moral Panic // Crime, Media, Culture. 2008. № 4 (1). Р. 12; Young J. The Drugtakers. London: MacGibbon & Kee, 1971; Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 90, 102–103 и др.

[348] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 98–99.

[349] Flaxman S., Goel S., Rao J. M. Ideological segregation and the effects of social media on news consumption // SSRN Scholarly Paper ID 2363701, Social Science Research Network. Rochester, NY, 2013; Bakshy E., Messing S., Adamic L. A. Exposure to ideologically diverse news and opinion on Facebook // Science. 2015. Vol. 348. P. 1130–1132.

[350] Thornton S. L., McRobbie A. Rethinking ‘moral panic’ for multi-mediated social worlds // British Journal of Sociology. 1995. № 46 (4). P. 559–574; Hier S. Moral panics and digital-media logic: Notes on a changing research agenda // Crime media culture. 2019. August. Vol. 15. Iss. 2. P. 379–388; Ingraham C., Reeves J. New media, new panics // Critical Studies in Media Communication. 2016. Vol. 33. Iss. 5: Stuart Hall Lives: Cultural Studies in an age of Digital Media. P. 455–467.

[351] Михайлова О. Кто использует понятие моральной паники? Библиометрический анализ научных публикаций // Социологическое обозрение. Т. 19. 2020. № 3. С. 351.

[352] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 26.

[353] Ibid. Р. 5.

[354] Ibid. Р. 6.

[355] The Satanism Scare / Ed. by J. T. Richardson, J. Best, D. Bromley. New York: Aldine de Gruyter, 1991; Hicks R. D. In Pursuit of Satan: The Police and the Occult. Buffalo, NY, 1991.

[356] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 148–149.

[357] Ibid. P. 149.

[358] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 24–25.

[359] Ibid. P. 51–72; Thompson K. Moral panics… Р. 16–19.

[360] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 52–53.

[361] Hall S., Critcher Ch., Jefferson T., Clarke J., Roberts B. Policing the Crisis: Mugging, the State, and Law and Order. London, 1978.