АУЕ: криминализация молодежи и моральная паника: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как элитарную панику, спровоцированную исключительно «сверху», Глеб Ципурский рассматривал борьбу со стилягами и хулиганством, развернувшуюся в Советском Союзе во второй половине 1950-х годов[362]; подробнее эта ситуация будет рассмотрена в параграфе VIII.1.

2. Согласно модели «заинтересованных групп среднего уровня» (middle-level interest groups), «лица, занимающие средний уровень власти в обществе, действуют независимо от элиты, чтобы выразить или максимизировать свою собственную мораль или идеологию и/или добиться материального или статусного преимущества»[363]. Данная модель предполагает, что моральная паника возникает не на верхних или нижних ступенях общества, а где-то в средних его слоях: в средствах массовой информации, общественных движениях, религиозных группах, образовательных учреждениях и проч.[364]

3. При «низовой» модели (grassroots model) «моральная паника инициируется и генерируется снизу вверх, при этом мораль и идеология являются доминирующими мотивами для активистов и неравнодушных граждан. (…) Часто конкретная проблема вызывает раздражение у представителей определенных слоев общества, таких как христиане-евангелисты, консерваторы, гомосексуалисты или феминистки. В таких случаях паника, охватывающая широкую публику, часто противоречит интересам богатых и сильных мира сего, которые безуспешно пытаются смягчить или противодействовать таким опасениям»[365]. Массовый характер обычно носят ситуации распространения панических слухов, конспирологических теорий[366].

Вряд ли можно найти перечисленные модели в чистом виде: в конкретных культурно-исторических ситуациях могут одновременно действовать разные модели. Высказывалось мнение, что моральные паники во всем их многообразии лучше рассматривать не как три модели, а как шкалу от ситуаций стимулирования «сверху» до «низовых» процессов[367].

Как уже говорилось, моральная паника распространяется в группах, которые имеют скрытые фобии: «в каждом обществе определенные социальные круги, секторы, категории или группы чувствуют себя более угрожаемыми определенным поведением или словами, чем другие. (…) Соответственно, моральная паника обычно вспыхивает (…) среди определенных слоев общества, оставляя другие слои нетронутыми, равнодушными, даже сбитыми с толку относительно того, о чем шла вся эта суета»[368]. Еще одна причина развития моральных паник — заинтересованность определенных «моральных предпринимателей». Например, Ш. Тиль-Штерн отмечала, что в моральных паниках, связанных с девочками-школьницами, в США на протяжении всего ХХ — начала XXI века в качестве моральных предпринимателей выступали «эксперты и авторитеты, чья личная повестка (религиозная, этическая, политическая, экономическая, личная, основанная на роде занятий) зависит либо от сохранений кризиса гендерных отношений, либо от доведения его до состояния паники»[369]. Это многофакторный процесс, нуждающийся в индивидуальном исследовательском подходе и учете культурно-исторического контекста; «никакая моральная паника не будет полной без изучения всех социальных уровней, от элит до рядовых граждан, и всего спектра от идеологии и морали на одном полюсе до чисто статусных и материальных интересов на другом»[370].

Концепции моральной паники неоднократно подвергались критике[371]. В частности, Питер Уоддингтон отмечал, что любая социальная проблема естественным образом влечет за собой общественный резонанс, и речь идет не о моральных паниках, а об адекватной реакции на социальные угрозы[372]. В ответ на эту критику Гуд и Бен-Иегуда сформулировали пять признаков, отличающих именно моральные паники от других проявлений общественной тревожности: 1) значительное преувеличение масштаба проблемы, являющейся источником тревожности; объявление явно завышенных количественных показателей; 2) отсутствие реальных фактов, подтверждающих наличие проблемы; 3) повышенная концентрация фольклорных нарративов (стереотипных слухов, городских легенд), описывающих происходящее; 4) повышенное внимание к проблеме в ущерб аналогичным, не менее важным проблемам; 5) колебание общественного интереса к проблеме без соответствующего изменения ее объективной значимости; обычно речь идет о резком всплеске и последующем не менее выраженном спаде интереса к новости[373].

Стенли Коэн на примере модов и рокеров показал, что моральная паника не только влияет на общество, создавая повышенную тревожность, но и оказывает формирующее воздействие на сами группы, вызывающие моральные паники. В описанном Коэном случае это происходило по следующей схеме (для понимания ситуации «движения АУЕ» стоит рассмотреть конфликт между рокерами и модами подробнее).

1. После первого инцидента на побережье средства массовой информации начали активно создавать медийные образы модов и рокеров. Причем это были утрированные образы, не отражающие реального многообразия. Так, заявлялось, что все участники инцидента были богатыми молодыми людьми из Лондона, хотя в действительности среди них преобладали юноши из рабочих семей, живущие в разных районах Англии; заявлялось, что приезжали они исключительно на мопедах и мотоциклах, хотя большинство прибывало на общественном транспорте, а главное — делался упор на агрессивности молодых людей, хотя подавляющее большинство их вело себя более чем спокойно[374].

2. Формирование четких и узнаваемых образов модов и рокеров привело к стигматизации их внешнего вида. Так, внешний вид модов — одежда и мопеды — начали воспринимать как знак криминального поведения. Стигма причастности к данным сообществам ложилась на людей, с ними не связанных. Например, в одном из английских городов была задержана группа молодежи на основе того, что они были модно одеты (что привело к их идентификации с модами), запрещались мероприятия с использованием мопедов[375].

3. Осуществлялась символизация происходящего, то есть события на побережье подавались и воспринимались не как цепь частных незначительных инцидентов, а как символическое действие, метафора, повод для обобщения[376]. На примере модов и рокеров часто высказывались негативные суждения о молодом поколении в целом[377]. Звучали конспирологические мнения, например о внешнем руководстве беспорядками[378].

4. СМИ провоцировали продолжение напряженности тем, что предсказывали последующие инциденты, даже называли конкретные даты, что фактически было анонсом и подхватывалось молодежью как приглашение к действию[379]. Были и случаи прямого стимулирования активности через СМИ. Так, известно «интервью BBC, в котором два рокера сказали, что прибудет подкрепление, за этим последовал внезапный наплыв модов и рокеров, многие из которых, возможно, были привлечены волнениями, обещанными в интервью»[380].

5. По мнению Коэна, демонстративно агрессивное поведение молодых людей, приезжающих на побережье, было обусловлено большим количеством зрителей, которые ожидали от них именно ярких поступков. Речь идет и о журналистах, и о простых зеваках, съезжавшихся в назначенные дни конфликтов, чтобы поглазеть на происходящее[381]; иначе говоря, для них важна медийность их публичного действия (в середине 1960-х годов она представлялась именно так). Были случаи, когда подростки, приехавшие на побережье, специально совершали определенные действия для журналистов: «Оператор сказал: „Дайте нам волну“. Так что я и группа бегали вокруг и махали флагами, которые мы купили. Моя фотография была в газете. Нам было приятно»[382].

6. Коэн отмечал, что моды и рокеры изначально не являлись антагонистами и были социально близки, но действия «моральных предпринимателей» привели к тому, что они стали осознавать себя именно как противоборствующие стороны, «медиа и идеологическая эксплуатация девиантности также усилили поляризацию другого типа: между модниками и рокерами, с одной стороны, и всем взрослым сообществом — с другой»[383].

7. «Моральные предприниматели» определили содержание для девиантного ролевого поведения, передав стереотипные ожидания того, как должны действовать лица, выполняющие определенные роли. Молодые люди знали, что они выбраны на роль «народных дьяволов», и старались следовать ожидаемым стереотипам поведения. Обществом и СМИ формируется набор стереотипных ролевых действий, которым следуют моды и рокеры, частично на формирование этих действий влияют общие представления о том, как должны вести себя хулиганы[384].

Коэн рассматривал ситуацию вокруг модов и рокеров в контексте малоизученного (на тот момент) явления — когда поступает сообщение о чем-либо, повсюду запускаются подобные процессы[385]; он приводил примеры этого, в том числе связанные с тюремными бунтами[386]; помимо прочего, отмечал воздействие медиа на развитие тедди-боев — уличной субкультуры, объединяющей молодых мужчин, представителей рабочего класса[387].

В целом механизм формирующего воздействия моральной паники Коэн определял так: «Массовое распространение новостей о вспышке насилия создает благоприятное условие для развития враждебных настроений, которые, в свою очередь, способствуют формированию „новой“ толпы (или привлечению индивидуумов-девиантов), более чувствительной к начинающимся или происходящим действиям, и снижению порога готовности с помощью легко идентифицируемых символов. Возможность того, что простое сообщение об одном событии может иметь запускающий и, в конечном итоге, усиливающий эффект, была очевидна для многих исследователей современного массового насилия»[388].

Рассмотренная Коэном моральная паника не оказала формирующего влияния на субкультуры модов и рокеров, потому что на тот момент они уже были достаточно развиты, а моды находились на пике своего развития (например, в середине 1964 года большими тиражами выпускалось не менее шести журналов для модов[389]). Но, видимо, медийный резонанс, связанный с инцидентами на побережье, оказал определенное влияние на субкультурную жизнь. Так, Коэн вскользь упоминает, но не интерпретирует интересный момент: на каждый из инцидентов приезжали новые молодые люди; тех, кто приезжал повторно, было крайне мало[390]. Это говорит о том, что инциденты на побережье, разрекламированные СМИ, воспринимались как знаковое субкультурное событие, аттракцион, который стоило посетить ввиду его субкультурности. Этот интерес наверняка способствовал притоку в ряды модов и рокеров новых участников, заставлял любопытствующих молодых людей воспроизводить субкультурные формы поведения.

Рассматривая механизмы формирующего воздействия циркулирующей в обществе информации на социальные процессы, нужно упомянуть работы об остенсии, или остенсивном воздействии. В фольклористике так называются механизмы, позволяющие фольклорным текстам (например, сюжетам городских легенд) воспроизводиться в виде реальных событий; «речь идет о случаях, когда средством, скажем так, трансляции того или иного сюжета либо мотива оказывается не устная, письменная либо визуальная коммуникация, а непосредственное действие, когда не поведение становится источником нарратива, а наоборот — нарратив провоцирует или продуцирует поведение»[391]. Например, в работах об остенсии рассматриваются случаи, когда слухи о якобы существующих сектах сатанистов приводили к воспроизводству или имитации сатанинских ритуалов[392], а рассказы о том, как детям, делающим обходы на Хэллоуин, подкладывают в яблоки и печенье иголки, бритвенные лезвия и яд, приводили к реальным убийствам, воспроизводящим такие рассказы[393].

Фольклористика рассматривает остенсию как драматизацию фольклорных текстов, при которой «не только факты могут превращаться в нарративы, но и нарративы могут превращаться в факты»[394], но данное явление можно понимать и шире — как деятельность, возникающую на основе общественных стереотипов, суждений, информации, поступающей из медиа и других источников. По словам Л. Дег и Э. Важони, остенсия обусловлена готовностью подражать поступающей извне информации, «подражателей в обществе больше, чем можно было бы себе представить, а их влияние на других весьма значительно. Людей, которые подражают поведению других (вполне возможно, значительную часть общества), вне зависимости от движущих ими причин, нельзя отнести иначе как к подражателям. Большинство людей, следующих „доминирующему, обычно краткосрочному обычаю, способу или стилю“, как можно прочитать в словарной статье „мода“, — это подражатели, вне зависимости от того, идет ли речь о моде на высокие сапоги, дизайнерские джинсы, швыряние бомб, угон самолетов или о других „культурных поветриях“»[395]. В этом смысле остенсивное воздействие «ужасающей» информации, вызывающей моральные паники, способствует не только повышению общественной тревожности, но и формированию самих «народных дьяволов», их развитию, согласно именно тем суждениям, которые к ним относятся.

Однако надо признать, что рассмотрение формирующего воздействия моральной паники встречается в научной литературе редко; исследователи не касаются этого аспекта, порой ограничиваясь общим утверждением, что развитие моральных паник имеет «спиральный эффект, создаваемый взаимодействием средств массовой информации, общественного мнения, заинтересованных групп и властей»[396].

VII.2. Общая схема моральной паники, связанной с «движением АУЕ»

В предыдущем параграфе вкратце были рассмотрены теоретические положения о моральных паниках как социальном явлении. Упор делался на тех аспектах, которые необходимо учитывать при рассмотрении нашего случая — общественного беспокойства, возникшего вокруг «движения АУЕ» в последние несколько лет.

Однако предварительно стоит сделать еще один экскурс — уделить внимание теоретическому осмыслению закономерностей распространения в обществе панической информации. В середине 1940-х годов Гордоном У. Оллпортом и Лео Постманом была предложена теория, определяющая интенсивность распространения слухов. Эта теория во многом предопределила возникшее позже изучение моральных паник. В частности, говорилось, что возникновение общественной тревожности, выражающейся в формировании слухов, основано на страхе нарушения общественного порядка и моральных устоев, ведь «если его нарушить, откроется путь к краху всех наших моральных и экономических норм»[397]. Согласно формуле, предложенной Оллпортом и Постманом[398], интенсивность распространения слухов, как и формирование панических интерпретаций в целом, определяется дробью, в числителе которой значимость информации, содержащейся в слухе, а в знаменателе — возможность получать достоверную информацию о происходящих событиях. Соответственно, чем выше значимость информации для общества и ниже ее проверяемость и доступность, тем интенсивнее слухи. «Слухи распространяются, когда события имеют значение в жизни людей и когда новости о них либо отсутствуют, либо субъективно неоднозначны. Неоднозначность может возникнуть из-за того, что новости передаются нечетко, или из-за того факта, что человека достигли противоречивые версии новостей, или из-за неспособности человека понять новости, которые он получает»[399].

Иначе говоря, распространению тревожных ожиданий способствует состояние неопределенности, которое возникает в обществе, когда происходят события, несущие опасность, воспринимаемые членами общества как значимые и вызывающие глубокую озабоченность. Информационная неопределенность может возникать и вследствие цензуры, и из-за объективных причин, не позволяющих создать о явлении адекватное представление. Люди, сталкиваясь с тревожной информацией, не могут оценить степень ее достоверности и склонны доверять ей, следуя принципу «все может быть».

Рассмотрим, каковы причины неопределенности, возникающей в общественном сознании в связи с «движением АУЕ». Неопределенность основывается на физической и социальной удаленности пространств, несущих опасность, на социальном опыте, существующем в обществе, на доверии или недоверии к определенным социальным группам, на степени доступности достоверной информации и на прочих факторах.

1. Россия — страна с очень обширной территорией, ее регионы разнесены на многие тысячи километров. Восточная Сибирь, с областями которой, собственно, и связывалась информация о «движении АУЕ», воспринимается в европейской части страны как крайне удаленные местности. При этом население европейской части, включая Уральский экономический район, составляет большинство (81 %) населения страны. Отдаленные регионы, с точки зрения большинства населения России, — место, где «может происходить все». Недостоверная информация, поступающая отсюда, может восприниматься некритически.

2. Территориальная удаленность регионов дополняется социальной удаленностью различных групп населения. Например, образованные жители Москвы и население удаленных поселков Забайкалья — это два совершенно разных мира; первые плохо представляют себе вторых, не имеют достоверной информации о происходящем в этих поселках и склонны оценивать происходящее там в негативном ключе.

3. Россия — страна, в которой исторически большое внимание уделяется тюремно-уголовной тематике. Царская тюрьма и каторга, трагедия сталинских репрессий, позднесоветские места заключения и, наконец, всплеск преступности в 1990-е годы — все это является общим местом в картине мира современного человека; поэтому информация о влиянии тюремно-уголовного мира на повседневную жизнь вызывает повышенное доверие.

4. Неопределенность информации объясняется и спецификой самого криминала. Профессиональная преступность мало проявляет себя в информационном пространстве — она не декларирует своих целей, не рассказывает о своей деятельности, не дает разъяснений по актуальным вопросам, а если и делает это, то не факт, что правдиво. Поэтому преступная деятельность остается в тени, общественным сознанием она воспринимается как опасность скрытая, таящаяся в любом месте.

5. Современный мир характеризуется значительно более быстрым, чем несколько десятилетий назад, изменением социальной реальности. Развитие технологий (в том числе информационных), социально-политические трансформации, новая эстетика — все это усиливает разрыв между поколениями и стимулирует неопределенность в восприятии подростковой и молодежной жизни.

[362] Tsipursky G. A Soviet Moral Panic? Youth, Delinquency and the State, 1953–1961 // Juvenile Delinquency and the Limits of Western Influence, 1850–2000 / Ed. H. Ellis. L., 2014. P. 173–198.

[363] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 54.

[364] Jenkins P., Meier-Katkin D. Satanism: Myth and Reality in a Contemporary Moral Panic // Crime, Law, and Social Change. 1992. № 17 (1). P. 53–75.

[365] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 54–55.

[366] Ibid. P. 55.

[367] Rohloff A., Wright S. Moral Panic and Social Theory: Beyond the Heuristic // Current Sociology. 2010. May. Vol. 58 (3). P. 403–419.

[368] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 2–3.

[369] Thiel-Stern Sh. From the dance hall to Facebook: teen girls, mass media, and moral panic in the United States, 1905–2010. University of Massachusetts Press, 2014. Р. 12.

[370] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 71.

[371] Revisiting moral panics / Ed. by V. E. Cree, G. Clapton, M. Smith. Policy Press, 2015; Thompson B., Williams A. The Myth of Moral Panic. Sex, Snuff, and Satan. Routledge, 2015.

[372] Waddington P. A. J. Mugging as a Moral Panic: A Question of Proportion // British Journal of Sociology. 1986. № 37 (June). Р. 245–59.

[373] Goode E., Ben-Yehuda N. Moral panics… P. 44–46.

[374] Cohen S. Folk Devils… P. 26–34.

[375] Ibid. P. 38–39, 80–89.

[376] Ibid. P. 36–41.

[377] Ibid. P. 62–63.

[378] Ibid. P. 63–64.

[379] Ibid. P. 35–36.

[380] Ibid. P. 183.

[381] Ibid. P. 181–182.

[382] Ibid. P. 183.

[383] Ibid. P. 188.

[384] Cohen S. Folk Devils… P. 186–187.

[385] Ibid. P. 184.

[386] Ibid. P. 185.

[387] Ibid.

[388] Ibid. P. 185–186.

[389] Ibid. P. 212.

[390] Ibid. P. 198.

[391] Панченко А. А. Моральные паники и остенсивное действие…

[392] Эллис Б. Смерть от фольклора: остенсия, современные легенды и убийства // Фольклор и антропология города. Т. I. 2018. № 1. С. 91–106 [Первое издание: Ellis B. Death by Folklore: Ostension, Contemporary Legend, and Murder // Western Folklore. 1989. July. Vol. 48. № 3. P. 201–220].

[393] Дег Л., Важони Э. Кусается ли слово «собака»? Остенсивное действие как способ рассказывания легенд // Фольклор и антропология города. Т. I. 2018. № 1. С. 66–90 [Первое издание: Dégh L., Vázsonyi A. Does the Word «Dog» Bite? Ostensive Action: A Means of Legend-Telling // Dégh L. Narratives in Society: A Performer-Centered Study of Narration. Helsinki, 1995. P. 236–262].

[394] Там же. С. 73.

[395] Там же. С. 75.

[396] Thompson K. Moral panics. London and New York, 1998. Р. 7.

[397] Allport G. W., Postman L. An analysis of rumor // Public Opinion Quarterly. 1947. Vol. 10. P. 510.

[398] Ibid. P. 502.

[399] Allport G. W., Postman L. An analysis of rumor. P. 502.