До сих пор в докладе Мухитдина Ходжи мы видим подробный отчет о разделе наследства Мухаммада Риза-бая и передаче имущества в собственность наследников. При этом казий не приводит никакой информации, подтверждающей правомерность взимания оплаты за свои услуги в данном размере. Далее, в соответствии с требованием ташкентского городского начальника, Мухитдин Ходжа объясняет, что его поведение соответствовало нормам исламского права, и раскрывает юридическую логику, стоящую за его решением взять с наследников именно такую плату:
Здесь Мухитдин Ходжа объясняет русским чиновникам, как следует мусульманскому правоведу разрешать вопрос об оплате услуги по разделу наследственного имущества. В основе подхода, которым пользуется казий, несомненно, лежит мусульманская традиция: все приведенные источники относятся к ханафитскому мазхабу. Кроме того, метод, которым предлагает пользоваться Мухитдин Ходжа для определения наиболее подходящего заключения в данной ситуации, согласуется с традиционной практикой: казий консультируется с работами в области фуру‘ ал-фикх. Тем самым он придерживается традиционного метода аргументации, за век до него сформулированной ‘Ибадаллахом в трактате «Джами‘ ал-ма‘мулат». Однако в тексте Мухитдина Ходжи мы обнаруживаем неожиданную новаторскую черту. В докладе русским казий перечисляет авторитетных правоведов, с точки зрения которых является верным правовое заключение, почерпнутое из сборников фетв. Этих видных правоведов Мухитдин Ходжа называет муджтахидами; термин «муджтахид» обозначает экспертов по исламскому праву, практиковавших независимое юридическое мышление и живших, как правило, в домонгольский период. Целью, с которой казий перечислял имена муджтахидов, было наделение аргументации дополнительной юридической силой. Однако тем самым данный текст показал нам, что обычно скрывают фетвы. Как мы знаем, в фетвах приводились ссылки исключительно на труды в области права фуру‘ ал-фикх, большинство из которых были написаны после XIII века. Это означает, что местные ученые считали некоторые вопросы уже окончательно решенными, и ответы на них находятся в работах ранних правоведов, комментировавших Коран и Сунну. Если один из таких вопросов требовал обсуждения в XIX веке, то необходимо было просто следовать (таклид) предпочтительному мнению, признанному более ранними правоведами. Отсюда локальное восприятие муфтия как мукаллида – последователя известных юридических традиций[919].
Возможно, Лыкошин и вникнул во все подробности, представленные в докладе, и был впечатлен желанием Мухитдина Ходжи объясниться, однако дело касалось несовершеннолетних, а значит, было связано с вопросами опеки. Положение об управлении Туркестанским краем помещало данные вопросы под юрисдикцию казиев и требовало, чтобы решения, связанные с опекой, дополнительно рассматривались съездом казиев[920]. Поэтому Лыкошин передал дело в ташкентский съезд казиев[921]. Съезд постановил, что Мухитдин Ходжа злоупотребил должностными полномочиями. Казии пояснили, что его решение разделить наследство, включая долги и расписки, не подкрепляется авторитетной правовой литературой и таким образом должно считаться недействительным[922]. Кроме того, съезд отметил, что мирное соглашение между Хаким-джаном и другими наследниками было достигнуто в отсутствие надлежащим образом оформленного иска, каких-либо документов или свидетелей[923].
Мухитдин Ходжа, по всей вероятности, знавший о содержании доклада съезда казиев, вновь обратился к русским властям и потребовал передачи дела на рассмотрение русскому прокурору[924]. В своем прошении Мухитдин Ходжа высказал свое сомнение в беспристрастности съезда. По утверждению судьи, казии съезда уже выдвигали против него ложные обвинения. Казий заметил, что враждебное отношение съезда к нему очевидно уже из первого письма Лыкошину. Если русские потребовали только указать, что говорит шариат по поводу платы за казийские услуги, то съезд воспользовался этим случаем, чтобы обвинить казия в должностном преступлении. Мухитдин Ходжа также утверждал, что дело было передано съезду казиев в соответствии со статьями 252 и 253 Положения, которые касаются опеки, хотя в действительности речь идет о разделе наследства. Помимо того, казий сомневался, что прошение начальнику Ташкента, написанное от лица Хамиды-Биби, действительно было составлено вдовой. Мухитдин Ходжа предполагал, что прошение подали «недоброжелатели <…> желающие повредить мне своими интригами», так как знал, что вдова была довольна разделом наследства на предложенных им условиях.
Мухитдин Ходжа и люди, которых ему удалось привлечь на свою сторону, написали огромное количество документов. По всей видимости, казий легко убедил опекуна двоих малолетних детей Назиры-Биби известить русские власти, что все дело было сфабриковано без его прямого участия. Тем временем Назира-Биби уже успела написать в ташкентское управление жалобу, что некие подозрительные лица от ее имени подали прошение против Мухитдина Ходжи[925]. Данная жалоба была написана на чагатайском языке. Опекун же на русском языке составил документ, в котором объяснял, что все дело против Мухитдина Ходжи основано «на фиктивном прошении», написанном не самой вдовой, но некими неизвестными людьми. По утверждению опекуна, все наследники были довольны разделом имущества, который «был сделан правильно и согласно шариату». Данное прошение было подано начальнику Ташкента[926] и областному прокурору[927]. Здесь мы видим, что Назира-Биби, обычная жительница Туркестана, не являющаяся юридическим специалистом, смело утверждает собственную интерпретацию одного из аспектов исламского права.
Далее Мухитдин Ходжа взял инициативу на себя и написал прокурору объяснение (см. ил. 11):
Данный шаг принес Мухитдину Ходже успех. 9 июля 1891 года областной суд аннулировал решение съезда казиев[929]. После некоторых перипетий дело было наконец передано областному прокурору, который его и закрыл. Прокурор постановил: 1) народные судьи имеют право взимать плату по местному обычаю согласно статье 226 Положения; 2) шариат как обычай жителей русского Туркестана может иметь различные толкования, ни одно из которых не обладает исключительной законной силой и все из которых при этом могут служить руководством для народных судей; 3) согласно исламским правовым источникам, казий имеет право взимать плату размером 1/40 имущества при разделе наследства; 4) Мухитдин Ходжа взял в свою пользу лишь 1/63 часть наследства; 5) «нет состава признаков лихоимства, как равно нет состава признаков подлога»[930]. Дело против Мухитдина Ходжи было прекращено,[931] и казий был полностью оправдан[932].
Ключевым фактором для разрешения дела Хамиды-Биби против Мухитдина Ходжи стала экспертиза местных правоведов. Два муфтия изучили несколько сборников фетв, чтобы судебный следователь областного управления смог установить некоторые правила относительно платы, которую имеет право взимать казий при разделе наследства. Муфтии уверили русского чиновника, что перечисленные ими источники «содержат полный шариат и служат руководством для казиев». Следователь также указал, что решения муфтиев основываются на высказываниях великих имамов, и последние все говорят, что казий имеет право забрать себе 1/40 имущества при проведении раздела наследства[933]. Возникает вопрос, понимал ли судебный следователь сложный юридический язык, которым изъяснялись муфтии. Судя по трудностям, с которыми следователь столкнулся при транскрибировании названий источников, он, скорее всего, не был знаком с подобными текстами. Более того, из дела, составленного государственным прокурором, становится очевидно, что никто из русских чиновников не проверял данную информацию и не сверял ее с фетвами, полученными от съезда казиев и от Мухитдина Ходжи.
Выводы
Покровительство мусульманских правящих династий, несомненно, являлось важным фактором обеспечения господства ханафизма в среднеазиатском регионе. Однако неизвестно, могли ли правители лично придавать данному мазхабу отдельные доктринальные черты. Возможно, покровительство государя играло гораздо бóльшую роль в политических делах, чем в юриспруденции. Тогда можно утверждать, что ханафитская гегемония прежде всего представляла собой юридический конструкт. Письменные традиции и практики передачи знаний сыграли важную роль в создании дискурса об авторитете ханафитского мазхаба. Данный дискурс распространялся за пределы таких юридических жанров, как фетва, и оказал влияние на иные письменные жанры: дворцовые хроники, зерцала для правителей и поэзию. Однако необходимо исследовать и другой аспект ханафитской гегемонии, а именно публичный характер права. Принцип публичности был неотделим от правовых практик и мест рассмотрения дел, где подданные получали представления о своих правах и обязанностях. Одним из таких мест рассмотрения споров являлся суд. Именно в суде ханафитские правоведы более решительно очерчивали границы данной правовой доктрины и активно пользовались полномочиями, позволявшими им трактовать шариат тем или иным образом. Суд также представлял собой место, где можно было обратиться к муфтию за юридическим заключением. Соответственно, ханафизм не являлся «династийным законом»[934] (канун), с которым прекрасно знакомы исследователи Османской империи, но также он не являлся и корпусом готовых решений, не допускающих двойственного толкования, то есть кодексом в современном понимании. Ханафизм представлял собой правовую культуру, позволяющую любой стороне обращаться за разрешением конфликта к любым авторитетам в вопросах права по собственному выбору, требуя подбора наиболее убедительных доводов в свою пользу. Таким образом, среднеазиатский ханафизм кардинально отличается от османского, как его описывает Гай Бурак[935]. Символом ханафизма становится двуликая, подобная Янусу, фигура муфтия. С одной стороны, муфтий – это юрисконсульт, советник казия, с другой же стороны, он адвокат, стремящийся угодить требованиям клиентов.
Ни российская колонизация, ни реорганизация судебных институтов не оказали значительного влияния на роль муфтиев по отношению к местному населению. Муфтии (и работавшие при них писцы) продолжали выполнять ту же самую работу и предлагать те же услуги, что и за сто лет до прихода русских. Смена власти не отбросила муфтиев на правовую периферию, а их фетвы не потеряли юридического значения. Назначение же на должность муфтия теперь зависело от воли казия и одобрения русской администрации; в прежние времена, до завоевания, это зависело от решения правителя. Возможно, данные перемены и сказались на карьере отдельных правоведов, однако сам институт муфтиев и предлагаемые ими услуги не претерпели значительных изменений. Мы не находим доказательств тому, что исламские традиционные знания с приходом русских были вытеснены. Кроме того, в Средней Азии не наблюдается эпистемологических разрывов, характерных для других колониальных ситуаций, – к примеру, радикальных изменений в учебном плане медресе[936].
Что же поменялось в толковательной активности мусульманских юристов в русском Туркестане? До колонизации муфтии работали в надежных, защищенных условиях, вмешиваться в которые местное население не имело возможности. Местные жители обращались к муфтиям за услугами лишь тогда, когда требовалось принести фетву в суд. Активность рядовых подданных ограничивалась решением казия, толковательными полномочиями других улемов в суде, а также моральными суждениями посредников – третьих лиц. Однако с приходом русских к власти фетвы стали ключом, открывающим для простых людей область правовой герменевтики и дающим им возможность активно участвовать в определении шариата. Теперь мусульмане пользовались фетвами, к примеру, чтобы подвергнуть сомнению моральный авторитет исламских правоведов. Фетвы стали оружием против народных судей и служителей судов: именно это мы наблюдали при анализе дела Назиры-Биби, первой жены покойного Мухаммада Риза-бая. Назира-Биби, встав на сторону Мухитдина Ходжи, сообщила русским властям, что дело против него было сфабриковано на ложных основаниях. Однако через несколько лет она применила все возможные рычаги воздействия, чтобы получить доступ к наследству своих несовершеннолетних детей, которое находилось в ведении того же человека – Мухитдина Ходжи. К одному из прошений русским властям истица приложила изобличающую казия фетву о том, что тот не имеет полномочий распоряжаться имуществом ее малолетних детей[937]. Наблюдая подобные хитрые тактики, русские осознали, что фетвы – это полезный ресурс, с помощью которого можно заставить правоведов руководствоваться прежде всего шариатом, при том что колонизаторы теперь тоже участвовали в определении формулировок исламского права. Именно стратегический альянс колонизаторов и колонизованных подготовил почву для создания нового юридического жанра: мусульманских юридических заключений для немусульманского государства.
Если говорить о деле Мухитдина Ходжи, то юридические заключения по данному делу, адресованные русским чиновникам, соответствовали традиционной мусульманской юридической логике. Они опирались на многовековую практику толкования, теория которой определялась ханафитским мазхабом. Очевидно, среднеазиатские правоведы не отказались от данной практики и не посчитали ее неактуальной для работы в колониальных условиях. Сборники фетв, составленные среднеазиатскими улемами в колониальный период, демонстрируют то, что найти верный ответ на вопрос, поступивший, например, от прокурора или другого русского чиновника, не было для муфтия менее важно, чем представить в доколониальный казийский суд верное заключение о той или иной правовой норме. Фетвы доколониального периода нашли свое место в колониальных сборниках, что показывает, что подобные правовые тексты воспринимались теми, кто их собирал и издавал, как эквиваленты фетв[938]. Наличие таких текстов в сборниках фетв подразумевает, что с точки зрения среднеазиатских правоведов взаимодействие с русскими чиновниками давало возможность для юридической герменевтики.
Данное наблюдение вновь приводит нас к бурдьёвскому понятию юридического поля, которым я пользуюсь для описания правовой системы узбекских ханств. Практики выдачи фетв в колониальной Средней Азии свидетельствуют о том, что русские чиновники были заинтересованы в теоретической дискуссии с мусульманскими правоведами гораздо сильнее, чем ханы и эмиры, и активнее участвовали в обсуждении шариатских норм. Соответственно, русские власти не только использовали иной образ действий, чем мусульманские государи, но и играли гораздо более деятельную роль в формировании исламского юридического поля. Несомненно, мусульманские правители были непосредственно заинтересованы в получении фетв, одобряющих их политику. Например, мы находим свидетельства, что члены кунгратской династии в Хиве получали фетвы, оправдывающие их намерения конфисковать имущество, принадлежащее бывшим чиновникам, виновным в должностных злоупотреблениях и смещенных с поста[939]. Нам также известно, что Шахмурад ибн Даниялбий, мангытский правитель Бухары (годы правления: 1785–1800), на основании фетвы развязал войну с шиитским племенем кызылбашей[940]. Встречаются и случаи, когда мусульмане подавали иски в ханский суд и приносили фетвы в качестве доказательства. Однако нам неизвестны случаи вмешательства среднеазиатских государей в дела муфтиев, работавших в суде. Не встречаем мы и эпизодов, когда эмиры или ханы вступали в диалог с правоведами и самолично изучали фетвы, чтобы одобрить или осудить то или иное поведение тяжущихся сторон. В противоположность этому, русские должностные лица, по всей видимости, полагали, что с помощью фетв смогут отличить верное толкование исламского закона от неверного. Из административных практик российских колонизаторов также очевидно, что русские относились к фетвам как к текстам, аналогичным статьям кодексов и имеющим решающее юридическое значение при слушании дел, рассмотрении прошений, вынесении судебных решений и постановлений.
Эпилог
Наследие: перспективы, открытые колониализмом
Заканчивается одна история, и начинается другая. Хамида-Биби не смогла добиться своей цели, и пришел черед Назиры-Биби, первой жены покойного Мухаммада Риза-бая, вытребовать деньги у казия Мухитдина Ходжи. В 1898 году от Назиры-Биби поступило огромное количество прошений в управление начальника Ташкента и администрацию военного губернатора Сыр-Дарьинской области. В шести из этих прошений вдова обвиняла казия в злоупотреблениях, связанных с опекой. История Назиры-Биби – лишь одна из множества подобных. После смерти мужа женщина была назначена опекуншей над своими детьми, дочерью Анзират-Биби и умственно отсталым (ма‘тух) сыном Хашим-джаном. Предполагалось, что под контролем Назиры-Биби будет находиться состояние, оставленное покойным отцом детей, а именно – внушительная сумма более 28 000 рублей. В 1896 году данная сумма была положена в ташкентское отделение Государственного банка Российской империи. В том же году дочь Назиры-Биби, Анзират-Биби, вышла замуж за человека по имени Мулла ‘Абд ал-Ваххаб Юнусбаев, но вскоре после этого умерла. Вследствие этого ее состояние должны были поделить между собой мать и муж.
Стороны договорились так, что Юнусбаев получит долю размером в 3063 рубля. Однако вывести эти деньги из банка было сложно, поскольку для этого требовалось оформленное казием свидетельство о том, что Юнусбаев имеет право на долю наследства, находящегося под опекой Назиры-Биби. Судья Мухитдин Ходжа отказался выдать это свидетельство. Он утверждал, что Назира-Биби не предоставила ему отчет об опекунской деятельности за 1897 год, а без отчета он не станет выдавать документ. Это-то и стало поводом для всех жалоб Назиры-Биби.
Съезд казиев рассмотрел вопрос и постановил, что Мухитдин Ходжа обязан немедленно выдать свидетельство, а Назира-Биби – предоставить отчет. Несмотря на то что казий в конце концов оформил для Назиры-Биби нужный документ, банк долго отказывался выдавать ей деньги, поскольку в свидетельстве не указывалось, из чьей доли наследства следует выделить сумму. Поверенный Назиры-Биби, русский по фамилии Карачаров, подал прошение, которое убедило начальника Ташкента приказать Мухитдину Ходже оформить новое свидетельство. Казий подготовил новый документ для Юнусбаева, однако начальник Ташкента посчитал его некорректным. Глава города вернул новое свидетельство мусульманскому судье и потребовал объяснить ошибку в документе. Мухитдин Ходжа ответил, что документ составлен верно, поскольку деньги из банка имеет право получить лишь Юнусбаев, а наследство Назиры-Биби и ее сына должно оставаться в банке по крайней мере до тех пор, пока Назира-Биби не предоставит отчет о своей опекунской деятельности за 1897 год.
Дело осложнилось, когда Назира-Биби сама стала засыпать русских чиновников прошениями. В одном из ходатайств просительница рассказала, что казий питает к ней личную неприязнь, и просила оградить от «неправильных действий» с его стороны[941]. Она раз за разом уверяла бюрократов, что с казием ее связывают исключительно «враждебные отношения»[942] и что он «превышает свою власть»[943]. В итоге прошения произвели необходимый эффект: Назира-Биби убедила в своей правоте подполковника Алексея Фока, помощника начальника Ташкента. Подполковник написал два письма в государственный банк. В первом письме он заявлял, что следует выплатить Назире-Биби нужную сумму просто потому, что под ее опекой находится имущество, по праву принадлежащее несовершеннолетним детям. Второе письмо Фока имело несколько более юридический тон и ссылалось на распоряжение 1897 года, согласно которому народные судьи были обязаны передавать опекунские деньги в банк, если не могли назначить подходящего опекуна, или же ссужать эти деньги на выгодных условиях. Подполковник заявил:
Фок требовал, чтобы руководство банка выдало Назире-Биби необходимую сумму, и предупреждал, что в случае повторного отказа будет жаловаться самому генерал-губернатору. Банк ответил, что своим ходатайством Фок выявил конфликт юрисдикций[945]. Новое распоряжение 1897 года противоречило Положению об управлении Туркестанским краем, согласно которому все дела туземцев подлежали ведению народных судей. Банк потребовал разъяснить, находятся ли дела об опеке исключительно в юрисдикции казиев или же их имеют право рассматривать и русские должностные лица. Кроме того, банк просил подполковника Фока уточнить, какое юридическое значение имеют его ходатайства. Подполковник, очевидно занявший сторону Назиры-Биби, решил написать напрямую генерал-губернатору, который до этого предъявлял претензии к Мухитдину Ходже по поводу отказа в оформлении свидетельства.
Помимо этого, Фок пытался довести до сведения главы колониального правительства, что Мухитдин Ходжа уже не раз находился под следствием по обвинению в должностных злоупотреблениях и что однажды начальник Ташкента даже потребовал снять его с казийской должности. Фок подчеркнул, что, несмотря на обвинительные показания свидетелей, областное управление сняло с казия все обвинения. Иными словами, подполковник заявлял, что городское управление (включая его самого) заметило несколько подробностей дела, упущенных из виду администрацией области. Объясняя свою личную инициативу, Фок написал, что руководствуется решением других народных судей, пришедших к выводу, что Назира-Биби имеет право получить деньги. Помимо этого, Фок изложил свое мнение по поводу личности казия, полагая, что это достойно внимания генерал-губернатора – несмотря на то что мнение подполковника значительно расходилось с мнением областного управления.
Хотя на стороне Фока был его руководитель – начальник Ташкента[946], – из-за давления со стороны областных чиновников возникли неожиданные последствия. Управлению Сыр-Дарьинской области не понравился обвинительный тон подполковника, дающий понять, что областная администрация «как бы укрывает беззаконные действия казия». В результате управление области сняло с народного судьи все обвинения, несмотря на наличие очевидных доказательств[947]. Так, оказавшись в эпицентре борьбы за влияние между двумя уровнями бюрократии, один из которых пытался упрочить свой авторитет за счет другого, подполковник Фок был обвинен в нарушении субординации.
Однако здесь можно выявить и другой мотив – мотив постоянства мнений, выражаемых чиновниками в деловой переписке. Мы видим, что не только подполковник Фок, но и другие ташкентские власти стремились ограничить казийские полномочия, связанные с опекой. В 1892 году Нил Лыкошин предложил забирать у казиев опекунские деньги и помещать их в банк. Его решение было основано на результатах расследования по делу о хищении денег, принадлежащих несовершеннолетним, в котором был замешан Мухитдин Ходжа. Семь лет спустя подполковник Фок подверг сомнению право казия принимать решения по вопросам опеки. По мнению Фока, народный судья совершил должностное злоупотребление, и подполковник встал на сторону истицы – Назиры-Биби.
Взяв в качестве отправной точки историю Назиры-Биби, обобщим некоторые темы, освещенные в книге «Идеи о справедливости», и обратим внимание на упрощенный характер парадигмы «согласие/сопротивление», которая на данный момент доминирует в представлении о среднеазиатской колониальной истории. С точки зрения русских, в основе колониального правления в Средней Азии лежало сохранение традиций, являющихся неотъемлемой частью исламской правовой культуры региона. Таким образом, колонизаторы считали, что вмешательство империи в правовые институты было минимальным. Тем не менее результатом колонизации стала полная перестройка местной системы правосудия, до того предполагавшей, что характер применения шариатских норм определяется мусульманским ханским судом и его представителями (включая казиев на местах). Российская политика верховенства закона была разработана с целью приблизить мусульманских подданных к имперской правовой культуре, чтобы они со временем предпочли русские суды шариатским правовым институтам; таким образом, имперское право должно было заменить собой исламское. Русское правление в Туркестане представляло собой типичный колониальный проект, в основе которого лежала цивилизаторская миссия. Колониальная администрация так и не привела в исполнение план по закрытию «народных судов» в русском Туркестане, поэтому шариат исчез из локального юридического поля лишь с приходом советской власти в 1920-е годы. Тем не менее отсрочка данного плана вовсе не помешала русскому империализму. Мусульманские подданные научились пользоваться новыми колониальными институциональными механизмами: целым набором мест разрешения споров и услугами когорты бюрократов, готовых выслушать любые жалобы на действительные или предполагаемые правонарушения и при необходимости найти для них нужные обоснования. Участвуя в повседневных диалогах с русскими чиновниками, мусульмане приспособились к новой правовой культуре и стали преследовать свои личные интересы, опираясь на новые институты и новые концепции справедливости. Такие женщины, как Назира-Биби, поняли, что вдовы имеют право на опеку над своими несовершеннолетними детьми и могут распоряжаться их имуществом. Всего за несколько лет до подачи Назирой-Биби прошения в колониальную администрацию подобная ситуация была немыслима, поскольку опека была исключительным правом старших мужчин в семье и казиев, пользующихся всеобщим уважением. Вероятно также, что скотоводы, такие как жители кишлака Джалаир (с которыми мы познакомились в главе 3), с приходом российской власти поняли, что для гарантии доступа к пастбищам им могут пригодиться документы о владении этими землями. Данный момент представляет собой еще одно важное нововведение, поскольку до прихода русских к власти для разрешения конфликта по поводу земли было достаточно расспросить местное население о том, что они знают. Именно по этой причине в трех узбекских ханствах не было разработано кадастровой системы (по крайней мере, в ее западном понимании). Другие подданные, такие как Майрам-Биби (см. гл. 2) и Хамида-Биби (см. гл. 5), осознали, что фетвы могут помочь завоевать доверие колониальных чиновников и что можно разыграть эту карту против оппонентов в суде. Маловероятно, что до российской колонизации мусульмане могли угрожать суду юридическим заключением от специалиста, чтобы заставить суд поддержать их сторону.
Возможно ли, что все эти исторические акторы попросту подстроились под новую ситуацию? Или же новые юридические практики действительно изменили их представления о справедливости, о добре и зле? Опыт, подобный опыту Назиры-Биби и Хамиды-Биби, по всей видимости, сыграл важную роль в изменении правосознания мусульман. Иными словами, я склонен верить, что эти две истицы, как и множество других женщин, теперь начали думать, что требовать права опеки над своими несовершеннолетними детьми – правильно, а когда имущество их детей находится под контролем казия – это неправильно. Важно учесть данный момент, чтобы понять, каким образом культура меняется со временем. Если Назира-Биби и Хамида-Биби адаптировали для своих внутренних потребностей русскую концепцию опекунства, можем ли мы по-прежнему расценивать их правовые действия и высказывания как характерные для «мусульманской культуры», или «ислама»? Или же, как я утверждал во вступительной части, их действия попросту отражают обыденный опыт культурных изменений?
Несколько лет назад я уделил некоторое внимание понятию «мусульманскости» во вступительном эссе для тематического выпуска журнала исламских исследований, посвященного исламу в СССР в межвоенный период[948]. В данной статье я призывал к применению восходящей (bottom-up) стратегии исследования истории мусульманских сообществ Советского Союза. Ключевое место в предлагаемом мною подходе занимает концепция «мусульманскости» – категория, которую, по моему мнению, лучше всего отражает следующее утверждение: «Будучи частью религиозно-этического сообщества, советские мусульмане были объединены особым общим культурным опытом». Во время написания указанной статьи я читал прекрасную этнографическую работу Брюса Привратски о мусульманских сообществах на юге Казахстана. В ходе полевой работы в городе Туркестан, куда к мавзолею суфия Ахмада Яссави приезжает на поклонение множество мусульман, Привратски заметил, что многие его информаторы используют особый термин «мусульманшылык». Значение данного термина таково: «идеология предпочтения мусульманской жизни как опыт сообщества <…> религиозная жизнь людей, в том числе старейшин, за исключением лишь тех, кто „переметнулся к русским“»[949].
В том эссе я кратко описал свой подход к исследованию мусульманскости и перечислил несколько способов вычленения «особого культурного опыта» мусульман из исторической канвы и эпистемически интегрированных источников. Я привел несколько феноменов проявления мусульманскости. К примеру, это передача традиционных схем исламского обучения, переживших сталинский период; формы религиозного поведения в траурных ритуалах и практиках исцеления; культивирование исламской этики посредством проведения литературных собраний. Выступая за данный подход, я опирался на более ранние исследования, демонстрирующие «рефлексивное отношение советских мусульман к своей религии и к исламу как культуре»[950]. В те годы я активно читал этнографические работы группы антропологов из г. Галле (Германия), которые изучали проявления религиозности в постсоветской Средней Азии.
Недавно я осознал, что мое использование концепции «мусульманскости» не настолько оригинально, как мне казалось. На данную тему писало несколько других исследователей Средней Азии, и многие из них также пользовались тем, что я в начале книги назвал «эмической перспективой». Я решил, что данный подход позволит мне ввести дополнительный уровень сложности в существующие нарративы об исламе в советской Средней Азии и увидеть аспекты субъективного опыта советских мусульман, которые, как правило, остаются за кадром. Моя решимость возросла, когда я заметил, что антропологи Джохан Расанаягам и Сергей Абашин занимаются тем же самым, фокусируясь на различных периодах и придерживаясь собственного подхода и стиля. Расанаягам писал об узбеках-мусульманах в постсоветский период[951], а исследования Абашина были основаны на этнографических заметках, сделанных им в ходе ранней полевой работы в Таджикистане горбачевской эры[952].
Если Расанаягам концептуализирует эмическую перспективу в терминах морали, то Абашин развивает мысль о том, что значит быть мусульманином или мусульманкой в Советском Союзе, анализируя советское публичное пространство. Абашин проводит подробный анализ речей, произносимых на ритуалах дарвешона и худой, где членам деревенских сообществ предлагается угощение, и поясняет смысл обмена между участниками в ходе ритуалов. Исследователь высказывает соображения о риторических стратегиях («речевых актах») высокопоставленных лиц (колхозного бригадира и религиозного лидера) при обращении к народу. Абашин приходит к следующему выводу:
Подходя к завершению книги и размышляя о собранных в ней историях, я осознаю, что концепция мусульманскости и вытекающие из нее следствия также порождают определенные проблемы. Что произойдет, если применить абашинский синтез к материалам царских архивов, которые легли в основу данной книги? Следует ли мне прийти к выводу, что, согласно изложенным мною здесь историям, жители Средней Азии, будучи потребителями колониальных механизмов правосудия, все же сохранили своего рода мусульманскую сущность, «мусульманскость»? Означает ли это, что среднеазиатские мусульмане, подавая прошение русским властям, маскировали свою мусульманскость и лишь имитировали повиновение эпистемическим законам империи? Нет, это не так: изученный мною материал приводит к совершенно противоположному заключению. Само мышление в категориях «мусульманскости», «царскости» и «советскости» отсылает к государственной категоризации, применявшейся в Российской империи и позже в СССР для концептуализации культурных различий и легитимации сосуществования множественных юрисдикций. Жители Средней Азии сами не пользовались такими категориями, когда обращались в суды, чтобы отстоять свои права и выразить собственное понимание морали. Им не требовалось обращаться к своей «мусульманскости», чтобы противопоставить ее «царскости» российской бюрократии. Зачем разбирать на части то, что существовало в неделимом виде, неотъемлемо от опыта каждого отдельного правового актора? Задача, поставленная перед этой книгой, – отобразить тотальный характер опыта жителей Средней Азии, оказавшихся в колониальном юридическом поле. При этом система значений, отраженная в их опыте, не представляет собой монолит с единой логикой, но является фрагментарной, противоречивой и неоднозначной. Несмотря на то что в основу такой системы легла идея культурных различий, среднеазиатские мусульмане не воспринимали свое поведение, законы и окружающий нравственный мир сквозь призму подобных эпистемологических противопоставлений.
[919] Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 404a.
[920] См. ст. 252 и 253 в Положении 1886 года: Положение об управлении Туркестанского края (2 июня 1886 г.). С. 372. Данные статьи были оставлены без изменений при пересмотре Положения в 1901 года.
[921] Лыкошин от имени начальника г. Ташкента съезду казиев. 08.03.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 37.
[922] «ин пулларни йа‘ни гайиб пулларни таксим килиб бирганларига равшан икрар килиб дурлар шари‘атимизда джам‘и китабларида ва хамма имамларни мукаррар килганларига караганда мазкур сибзар казисини ушбу килган таксимлари би ‘л-куллийа батил дур дуруст диган йул хич бир китабда йук дур». 11.03.1891: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 41.
[923] Там же.
[924] 23.03.1891. Там же. Л. 46–50 об.
[925] «бир нича хийанатгар адамлар йулгандин манга нисбат бируб сибзар казиси ва васиси устиларидин ‘арз бируб-дур мани айимни йазуб бул ‘ариза йулган-дур ман хич вакт мундак ‘ариза бирганим йук». 14.01.1891: там же. Л. 27. Через несколько лет Назира-Биби сама обвинила Мухитдина Ходжу в хищении денег, принадлежащих ее детям. См.: Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asian: On Guardianship.
[926] 21.03.1891. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4784. Л. 43.
[927] 23.03.1891. Там же. Л. 52–52 об.
[929] Б. д. Там же. Л. 58 об.
[930] 31.07.1893. Там же. Л. 73.
[931] 12.08.1893. Там же. Л. 9.
[932] 06.09.1893. Там же. Л. 75.
[933] «и утвердили словами „Алалянгил фетва“ (что значит „Всеми это одобрено“)»: Протокол осмотра книги шариата. 06.09.1893. Там же. Л. 69 об.
[934] Здесь я использую термин «династический закон» (dynastic law) в том смысле, в котором он употребляется в следующем источнике: Fleischer C. H. Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire: The Historian Mustafa Âli (1541–1600). Princeton: Princeton University Press, 1986. Р. 192, 324.
[935] Burak G. The Second Formation of Islamic Law…
[936] Masud M. K., Messick B., Powers D. S. Muftis, Fatwas, and Islamic Legal Interpretation // Islamic Legal Interpretation: Muftis and Their Fatwas / Eds M. K. Masud, B. Messick, D. S. Powers. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996. Р. 26.
[937] ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 2. Подробнее о данном деле см.: Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asian: On Guardianship.
[938] См. фетву Мухитдина Ходжи для русского прокурора г. Ташкента (27.02.1890). В данном заключении объясняется, в каких случаях следует приносить оправдательную клятву (касам) в суде. Фетва входит в сборник (джунг), вероятно, составленный самим Мухитдином Ходжой: Аноним. Джунг. Л. 315–317. В определении авторства данного джунга я опираюсь на заметки в рукописи, оставленные Санджаром Гуломовым, научным работником ташкентского Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан.
[939] Bregel Y. Documents from the Khanate of Khiva (17th–19th centuries). Р. 53–54.
[940] Мирза ‘Абдал‘азим Сами. Та’рих-и салатин-и мангитийа… С. 52.
[941] Назира-Биби – генерал-губернатору. 10.07.1898. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 36 об.
[942] Назира-Биби – начальнику г. Ташкента. 10.04.1898. Там же. Л. 1, 5 об. (15.05.1898), 24 об. Назира-Биби – военному губернатору. 19.06.1898. Там же. Л. 23; Назира-Биби – генерал-губернатору. 10.07.1898. Там же. Л. 36.
[943] Там же. Л. 5 об.
[945] Государственный банк (Ташкентское отделение) – военному губернатору. 24.07.1898. Там же. Л. 28.
[946] Начальник Ташкента в Сыр-Дарьинское областное правление. 23.07.1898. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6366. Л. 33–34 об.
[947] Там же. 40 об.
[948] Sartori P. Towards a History of the Muslims’ Soviet Union: A View from Central Asia // WDI. 2010. Vol. 50. № 3–4. Р. 315–334 (здесь: 322–325).
[949] Privratsky B. G. Muslim Turkistan: Kazak Religion and Collective Memory. Richmond; Surrey: Curzon, 2001. Р. 78.
[950] Rasanayagam J. Introduction // CAS. 2006. Vol. 25. № 3. Р. 224.
[951] Rasanayagam J. Islam in Post-Soviet Uzbekistan: The Morality of Experience.
[952] Abashin S. A Prayer for Rain: Practising Being Soviet and Muslim. Р. 178–200.
Конец ознакомительного фрагмента.