Перед нами постановление канцелярии Бухарского эмирата, из которого ясно, что Мухаммад Заман Ходжа имел указанную землю (милк-и/мамлук-и хараджи) в личном владении, так как обладал правом на десятую часть ренты[509]. Также документ предполагает, что правитель мог передавать свое фискальное право (то есть милк-и ‘ушри) на участок не только самому владельцу участка, но и другим лицам.
Можно отметить, что трактовка милка как совладения предполагает узкое понимание собственности, подразумевающее налоговый иммунитет земельного участка. Я хотел бы выступить против такой трактовки. Ведь если частная земельная собственность (такая, как земли, принадлежащие Мухаммаду Заману Ходже) может стать откупом [танхох], дарованным эмиром откупщику, то это сигнализирует о важной трансформации местной концепции собственности[510]. В основе данного семантического сдвига лежит идея, что земля (арази) может быть обменена на долю налога (бар бадал-и харадж/дар ‘аваз-и харадж)[511]. И снова Давидович была первой, кто заметил этот семантический сдвиг и предложил трактовать понятия «‘ушр» и «харадж» как виды земельной ренты[512], а не налогообложения, поскольку покупатель, регулярно платя определенную сумму в казну, лишь номинально владел купленным участком земли. Большинство землевладельцев, то есть лиц, имевших участок со статусом хараджи в совладении с правителем государства, фактически не проживали на этой земле, а сдавали ее в аренду крестьянам. Это иллюстрируется в следующем прошении русским властям:
В данном прошении группа землевладельцев сетует на то, что сдала в аренду крестьянам свои личные владения, а после российского завоевания налоговые инспекторы стали собирать введенный колонизаторами поземельный налог напрямую с крестьян. Тем самым налоговые инспекторы отняли у землевладельцев историческую ренту, которую с давних времен выплачивали им крестьяне. Этот пример важен нам, поскольку он демонстрирует, что землевладельцы не всегда сами жили на земле, которую имели в собственности[515]. Соответственно, их можно рассматривать как откупщиков, воспринимающих землю не как товар, а как средство, приносящее доход. Это послужит важной отправной точкой для рассуждения об имущественных отношениях и аграрной истории изучаемого региона.
Обмен письмами между бухарской канцелярией и чиновниками эмирата в первой половине XIX века демонстрирует изменение лексикона имущественных отношений. И письменные инструкции канцелярии эмирата, и обычная переписка между должностными лицами показывают, что бюрократический центр эмирата обозначал термином «милк» лишь не облагаемую налогом земельную собственность (то есть то, что в юридических документах называется «милк-и хурр»). Все остальные типы земельной собственности считались государственным имуществом. В октябре 1813 года мангытский эмир Хайдар (годы правления: 1800–1826) в послании визирю Мухаммаду Хаким-бию ‘Инаку сокрушался, что эмират не уделяет должного внимания контролю и регистрации собственности, не подлежащей налогообложению (милкха), а потому становится все сложнее установить личность владельца того или иного земельного участка. Эмир привел в пример дело некоего Мухаммада Амина Ходжи, подавшего жалобу на недобросовестность налоговых инспекторов, которые стребовали с него налоги, несмотря на то что его земля якобы имела налоговый иммунитет. Когда эмир приказал проверить, отмечен ли налоговый статус Мухаммада Амина Ходжи в регистре (дафтар), выяснилось, что тот в действительности не имел никаких налоговых привилегий. В письме визирю эмир выражает беспокойство, что некоторые подданные посягают на государственные земли (замин-и бисъяри аз мусулманан дахил-и мамлака шуда-ст). Чтобы поправить неприемлемое положение дел, эмир предложил издать постановление, что никто не имеет права взимать налог с принадлежащих мусульманам земель, которые находятся у них в собственности с незапамятных времен (ба-тарик-и милкийат тасарруф карда). Вместо этого налоговым инспекторам предписывалось облагать налогом земли, жители которых и в прошлом платили поземельный налог (аз кадим харадж дада башад аз анджа гиранд)[516]. В письме визирю правитель проводит четкое разделение между двумя типами земельных владений. Первые, подлежащие налогообложению, классифицируются эмиром как государственные земли. Вторые, не облагаемые налогами, эмир называет частной собственностью.
То же самое разделение мы видим полвека спустя в приказе эмира Музаффара, посланном бухарскому казию Мухитдину. Эмир описывает сложную ситуацию вокруг деревни Раст-Бадани-Камат к северо-востоку от Бухары (в нынешнем Вабкентском районе). Территория, о которой шла речь, включала в себя 150 танабов подлежащей налогообложению земли в частной собственности (милк-и хараджи), земельный откуп (танхох) и собственность, не облагаемую налогами. Поселение Раст-Бадани-Камат, занимающее площадь 105 танабов, было некогда пожаловано владельцам соседних земель милк-и хараджи. Впоследствии деревня была вновь превращена в государственную землю и вошла в казну эмира (ба-мамлака та‘ллук йафта). После того как эмир конфисковал деревню, он стал сдавать в аренду ее участки деревенским жителям за фиксированную плату. Кроме того, он издал приказ, согласно которому землевладельцы были обязаны платить налоги на участки, вновь ставшие государственными землями. Тогда и начались проблемы. Во-первых, некоторые землевладельцы проигнорировали новый договор аренды[517] и попытались снова забрать ренту себе[518]. Другие землевладельцы стали платить в казну суммы меньше условленной подати[519]. Ситуация изменилась к худшему, когда и налоговый инспектор стал игнорировать нововведения. Каждый раз, когда землевладельцы, крестьяне-арендаторы или местные высокопоставленные лица жаловались на ухудшение положения дел, эмир поручал казию провести расследование (тахкик). При этом канцелярия эмирата не придавала должного значения правовому статусу различных земельных владений. Для государства в первую очередь было важно определить, подлежит ли та или иная территория налогообложению, и если это так, то какова налоговая ставка. Ниже приведен указ, иллюстрирующий прагматический подход бухарской канцелярии к имущественным отношениям: дело в том, что в языке мангытских бюрократов термин «милк» означал землю, освобожденную от налогов, в то время как термин «милк-и хараджи» был обозначением еще одного типа земельных владений, приносивших налогооблагаемый доход. Не используя для обозначения упомянутого типа владений слово «милк» (что означало бы «собственность»), бухарская канцелярия называет земли с этим статусом попросту «хараджи»:
Владельцы облагаемой налогами земли могли распоряжаться земельным имуществом по своему усмотрению и считали себя безраздельными собственниками. Однако ничто не мешало арендаторам земли так же мыслить о себе. Возделывая государственную землю и уплачивая государственный налог за возведенные строения и посадки (ускуна пули), крестьяне-арендаторы обеспечивали себе квазиправо собственности на эту землю[521]. Это право не только позволяло крестьянам завещать землю потомкам по исламскому закону о наследстве[522], но и позволяло передать право собственности на элементы благоустройства другим лицам посредством правовой сделки, заключаемой перед казием. Таким образом, крестьяне-арендаторы могли распоряжаться землей так, как если бы они фактически являлись ее владельцами. Учитывая это, мы можем расширить аргумент Давидович и заявить, что милк, каким он был в Мавераннахре в XIX веке, не являлся формой совладения землей правителем и землевладельцем, но представлял собой сеть имущественных отношений, где права эмира, землевладельца и арендатора частично совпадали. Разумеется, ни один из акторов не воспринимал собственные права на долю дохода как аспект совладения. Каждому было важно иметь возможность распорядиться долей урожая, а не владеть землей как таковой.
До сих пор объектом нашего рассмотрения была гибкая система имущественных отношений, определяемых фискальным статусом земли. В этой системе главным атрибутом землевладения/землепользования был узуфрукт, обусловливающий создание права собственности: отсюда часто встречающееся в документах выражение «узуфрукт, составляющий собственность» (тасарруф-и маликана). Вне всякого сомнения, в XVII–XIX веках среднеазиатские правоведы выступали гарантами этих прав собственности и рассматривали их как прерогативу арендаторов. Множество юридических заключений, выпущенных муфтиями, демонстрируют, что с молчаливого согласия (сукут) землевладельца крестьянин, возделывающий и улучшающий земли, в итоге мог действовать так же, как если бы он являлся собственником земли, и передавать участок по наследству своим потомкам[523].
Так обстояло дело с землей, жалованной эмиратом частным лицам или сообществам. Фактическое распоряжение (тасарруф ба-тарик-и милкийат-и зи ал-йад) этой землей «с незапамятных времен» (аз кадим ал-аййам) служило основанием для права собственности. Таким образом, человек, распоряжающийся подобным участком земли, воспринимал его как свою частную собственность (махсус)[524]. Особо сложный случай с точки зрения права представляли собой летние пастбища. Обычно для летнего выпаса скота использовались богарные земли в горах. Они находились вдали от кишлаков (зимних поселений), жители которых занимались земледелием. Пастбища имели статус государственной земли (мамлака), и правитель мог дать разрешение скотоводам, занимающимся отгонным животноводством, перегнать скот на эти земли. Помимо этого, правитель мог передавать узуфрукт с пастбищных земель третьему лицу – к примеру, знатному человеку или саиду (потомку святых) – и таким образом делать пастбища источником дохода с откупа[525]. Несмотря на то что правовой статус летних пастбищ не позволял им стать чьей-либо частной собственностью[526], группы скотоводов все же могли воспринимать их как таковую, поскольку испокон веков имели доступ к ним и право пользования ими. По всей видимости, нестабильность климата сделала земли пригодными и для сезонного земледелия, и кочевники стали строить на них амбары и овины. Некоторые кочевые группы, вероятно, пытались посягнуть на государственные земли и сами получить право собственности. Однако государство, посылая своих представителей на местность, ежегодно восстанавливало существующий порядок. Также очевидно, что группам скотоводов редко требовалась нотариальная гарантия прав на пастбища. Однако с приходом русских завоевателей положение дел существенно изменилось. Произошел переход от гибкой системы аграрных отношений, основанной на узуфрукте, к системе, в основе которой лежало право собственности, подтверждаемое юридическими документами.
2. Русские подходы к землевладению и землепользованию в туркестанском генерал-губернаторстве
Начиная с 1867 года почти два десятилетия русским Туркестаном правил генерал-губернатор фон Кауфман. Его правление опиралось на Временное положение об управлении Семиреченской и Сыр-Дарьинской областей, подготовленное особой Степной комиссией. Одновременно фон Кауфман пытался разработать для Туркестана новый свод положений о земельном праве. Он учредил несколько комиссий, занимавшихся сбором правовых актов и трактатов, составленных на местных языках. Целью комиссий, как неоднократно подчеркивалось, было описание аграрных отношений и форм землевладения, принятых в Средней Азии.
1869 год стал важным в истории колониального земельного законодательства в Туркестане. Управление генерал-губернаторства получило доклады востоковеда Александра Людвиговича Куна (1840–1888) и полковника Михаила Никитича Николаева. Доклады демонстрировали, что до русской колонизации в Средней Азии земельные права пересекались с фискальными привилегиями, что подчас вело к возникновению непростых правовых ситуаций. Ознакомившись с этой информацией, управление посоветовало фон Кауфману организовать комиссию по изучению аграрного вопроса[527]. Во главе комиссии встал генерал-майор Андрей Иванович Гомзин (ум. 1885), который возглавлял управление генерал-губернаторства с 1869 по 1877 год[528]. Вместе с ним в комиссию вошли губернаторы всех областей Туркестана и несколько информантов из коренного населения. Доклады комиссии представляют большую важность и будут полезны для нашего исследования. Они позволят нам отследить генеалогию российского земельного законодательства в Туркестанском генерал-губернаторстве. Как мы увидим, вступившее в силу в 1886 году Положение об управлении Туркестанским краем задействовало некоторые концепции землевладения, обнаруженные и сформулированные комиссией генерал-майора Гомзина. Изучение докладов комиссии также поможет нам увидеть, как колонизаторы пытались использовать преемственность законодательства в своих личных целях.
Кто является хозяином земельного участка? Что означают выражения «милк-и хурр» и «милк-и гайр-и хурр»? Что такое вакф? Участок находится в индивидуальном или общинном владении? Принадлежит ли земля тем, кто ею обладает? И обладают эти люди землей по обычному праву или по шариату?[529] Судя по вопросам, которыми задавались члены комиссии генерал-майора Гомзина в 1869 году, их знания о принципах землевладения в Средней Азии были самыми базовыми. Очевидно, один или несколько членов комиссии умели читать правовые документы на персидском языке и разбираться в них. Примем во внимание, что термины «милк-и хурр» (земля, не облагаемая налогом) и «милк-и гайр-и хурр» (земля, подлежащая налогообложению) в Средней Азии встречались исключительно в персо– и чагатайскоязычных нотариальных актах о формировании земель милк-и хурр[530]. Это означает, что комиссия имела доступ к исламским юридическим знаниям через местных информаторов. Гомзин и его коллеги понимали, что для выполнения задачи комиссии необходимо ознакомиться с местными практиками землевладения; данная позиция очевидна из трех докладов, направленных комиссией в канцелярию генерал-губернаторства. Согласно замечаниям комиссии, для изучения сложившихся в Бухаре и Коканде форм землевладения было необходимо разобраться в локальных нормах и письменных традициях шариата. Концепция в основе доклада гласила: «Основное положение ислама, что земля есть достояние всего мусульманского мира, дает <…> возможность свести разнообразные постановления шариата о правах частной собственности к идее пользования или владения»[531]:
Члены комиссии генерал-майора Гомзина – военные губернаторы областей – различали права «собственности», «владения» и «пользования», причем последние две категории считались недостаточными для определения первой. Кроме того, что более важно, логика, прослеживаемая в работах комиссии, очень напоминает логику трактата «Рисала-йи Хабибиййа» и трудов Давидович. К примеру, это касается утверждения, что право собственности определяется лишь налоговым статусом. Также комиссия замечает, что образование земельной собственности, не облагаемой налогом, требует отчуждения прав на эту землю от казны эмира: отсюда разделение (махдуд) земли в совладении эмира и землевладельца. Особенно важным представляется то, что комиссия предоставила подробное объяснение, каким образом землевладелец мог получить участок в безраздельную собственность, превратив его в землю милк-и хурр. Мы видим это в тексте «Рисала-йи Хабибиййа» и правовых актах, подтверждающих обмен (бар бадал) доли налогообложения на участок земли[534]. Однако решающим доказательством того, что комиссия подробно ознакомилась со среднеазиатской правовой литературой, является представленное в докладе описание видов облагаемых налогами земель. Следующий отрывок демонстрирует, что члены комиссии генерал-майора Гомзина трактовали милк-и хараджи как «имение» (мамлук), что образует параллель с трактатом «Рисала-йи Хабибиййа»:
Комиссия генерал-майора Гомзина вывела следующее четкое заключение. Все земли в пределах генерал-губернаторства принадлежат казне и не могут стать предметом сделки без разрешения на то русского правительства. При этом участки земли милк-и хурр, равно как и участки, приобретенные русскими колонистами до введения нового законодательства, должны считаться частной собственностью[536]. Можно усмотреть параллель между решениями комиссии генерал-майора Гомзина, представлявшей интересы Российской империи, и стратегией Бухарского эмирата при эмире Хайдаре; однако это будет заблуждением. И комиссия, и эмират действительно определяли формы землевладения через налоговый статус земель, деля участки на подлежащие и не подлежащие налогообложению. Однако комиссия генерал-майора Гомзина также добивалась легитимизации своего исследования местных форм землевладения в соответствии с традициями Российской империи:
Именно здесь мы находим первое доказательство того, что комиссия пыталась взять на вооружение идею преемственности, связав новые законы как с прежними среднеазиатскими налоговыми практиками, так и с традициями российского имперского законодательства. Данная тенденция прослеживается еще отчетливее в дальнейших описаниях местных традиций землевладения и землепользования, каковыми они представлялись членам комиссии. С одной стороны, комиссия признает близость понятия «милк-и хурр» к русской концепции собственности[538]. С другой стороны, в докладе утверждается, что понятие права собственности глубоко чуждо шариату; разумеется, это суждение ошибочно[539].
Идея, что в Средней Азии существовала единственная форма частной собственности и что образование частной собственности зависело от желания правителя обменять участок казенной земли на налоговую ставку, породила несколько очевидных предположений. Первым из них было представление о том, что среднеазиатский правитель – это непременно восточный деспот, хозяин земли, распоряжающийся ею по собственному произволу. Второе предположение заключалось в том, что вся земля, облагаемая налогами, считается казенной. Многие российские чиновники полагали, что те земли в Бухарском ханстве, которые назывались «мамлака» и «мамлук» («милк-и хараджи»), были частью ханского удела. Насколько бы привлекательна ни была эта точка зрения, она тем не менее ошибочна. Действительно, государство обладало определенными правами на частные имения, так как получало долю ренты, пропорциональную некоторой доле земли. Однако, как ясно указано в трактате «Рисала-йи Хабибиййа», правовая категория «мамлака» сохраняет отличие от категорий «мамлук» и «милк».
Русская интерпретация термина «амляк» предполагала соединение двух форм землевладения в одну, смешение частной формы землевладения с государственной. Изначально слово «амляк» использовалось бухарской канцелярией как синоним термина «мамлака»[540]. Оно не имело строгого правового определения и в основном обладало смыслом с точки зрения налогообложения: амляком называлась государственная земля, с которой надлежало уплачивать подать. Русская администрация обозначала термином «амляк» все облагаемые налогами земли вне зависимости от налоговой ставки; таким образом, в эту категорию попадали и частные владения милк-и хараджи/милк-и ‘ушри[541]. Идея амляка активно продвигалась администрацией фон Кауфмана, предложившей два проекта земельных реформ в 1873 и 1881 годах. Оба проекта предлагали разделить землю на три категории, каждая из которых должна была соответствовать определенной концепции исламского права: 1) государственная земля (амляк), 2) частная собственность, освобожденная от налогов (милк), и 3) вакфная земля. Проекты реформ основывались на предположении, что «вообще право поземельной собственности по мусульманскому вопросу не существует <…> возвышается верховная власть хана или эмира, которому принадлежит право распоряжения земельной собственностью страны»[542]. Оба предложения туркестанской администрации были встречены яростной критикой со стороны петербургских комиссий, ревизовавших законопроекты. Одно из возражений заключалось в том, что фон Кауфман намеревался ввести в Туркестане земельный закон, восстанавливающий юридические категории, которые вышли из употребления с отменой крепостного права в 1861 году. После крестьянской реформы «только ненаселенные земли в непосредственном казенном владении мог<ли> считаться „государственными землями“»[543]. Другой спорный вопрос представляла собой категория государственной земли (амляк), которую кауфманская администрация наделила иным значением, чем расширила прежний исключительно налоговый смысл этого термина. Амляк стал для русских колонизаторов словом-гибридом, в котором смешались различные юридические и налоговые категории. Понятием «амляк» обозначались две разных правовых категории землевладения – государственная земля (мамлака) и частные владения (милк/мулк). Однако амляком назывались и другие земли, относящиеся к разным налоговым категориям: облагаемая налогом государственная земля, бывшие земли короны (хасса, султани, мири, курук), а также частные владения, с которых взимались разнообразные налоги – харадж, ‘ушр и т. д. Главным следствием такого применения категории «амляк» было то, что подавляющая часть обрабатываемой земли, облагаемой налогом, оказывалась безраздельным достоянием Российской империи.
Не все были согласны с таким подходом. Действительный тайный советник Федор Карлович Гирс, возглавлявший официальную инспекцию, которая была направлена петербургским Сенатом в Туркестан в 1882 году, резко высказывался в адрес земельного законодательства, предложенного фон Кауфманом и его администрацией. Статья Гирса была опубликована в официальной ташкентской газете колониального правительства – «Туркестанских ведомостях». В статье утверждалось, что «теория об отсутствии права собственности в мусульманской юриспруденции – целиком политическое изобретение». Автор добавлял, что «сбор податей не может и далее мешать признанию прав собственности» и что «шариат не возражает против частной земельной собственности»[544]. Как и петербургская комиссия, проводившая ревизию законопроектов в 1873 и 1881 годах, Гирс осуждал ограничение права землевладения, существовавшего в то время в Средней Азии. Однако петербургские центральные органы критически отнеслись к предложению действительного тайного советника предоставить коренному населению Туркестана полное право собственности на землю. В 1886 году Государственный совет Российской империи принял Положение об управлении Туркестанским краем, где были указаны меры по решению вопроса правового статуса земель. По-видимому, новое законодательство было сформулировано с учетом многих идей, которые были предложены в черновом варианте проекта поземельного устройства Туркестана, представленном комиссией графа Н. Игнатьева в 1884 году. Положение делило «оседлое население» на две больших категории: «сельские общества» и «городские жители». Следующие две статьи определяли нормативную базу отношений земельной собственности:
По мнению Екатерины Правиловой, Положение 1886 года представляло собой компромисс между двумя противоположными взглядами. Согласно первому из них, вся среднеазиатская земля должна быть государственной собственностью; со второй же точки зрения, напротив, право частной собственности на землю принадлежит оседлому деревенскому населению[545]. Формулировка статьи 255 занимает срединную позицию между этими двумя полюсами. Петербургские и ташкентские институты управления вели обширную дискуссию о планах колонизации Туркестана. С точки зрения таких экспертов, как Гирс, колонизация Средней Азии являла собой не что иное, как процесс интеграции региона в Российскую империю; соответственно, утверждение за мусульманами права собственности на землю представлялось благоприятным условием для русских колонистов, которые недавно приобрели в собственность участки земли в Средней Азии[546]. Другие эксперты – например, Гомзин, фон Кауфман и Игнатьев, – напротив, воспринимали Туркестан как достояние Российской империи и считали, что земли региона должны находиться в собственности государства[547]. Однако дело обстоит не так просто. Е. Правилова указывает, что в формулировке статьи 255 «права „оседлого сельского населения“ на амляковые земли описываются как права „владения, пользования и распоряжения“, что, несомненно, соответствует определению „собственности“ по Гражданскому кодексу Российской империи»[548]. Соответственно, Правилова заявляет, что смысл статьи 255 (и ее эквивалента в пересмотренном Положении 1901 года) состоит в том, чтобы утвердить право собственности за среднеазиатскими крестьянами. Данное толкование проблематично по нескольким причинам, которые мы рассмотрим ниже.
Разбиение статьи на составляющие, возможно, и представляется полезным для научных целей, однако это может повлечь за собой вопиющие ошибки интерпретации. Когда было опубликовано Положение 1886 года, современники толковали статью 255 по-разному. При составлении Положения русские чиновники пользовались лексиконом отношений собственности, который значительно отклонялся от краткого определения права собственности, сформулированного в Своде законов гражданских (гражданском кодексе Российской империи). Как мы видели выше, термин «амляк» преимущественно переводился как «государственная земля». Поэтому было бы нелогично предполагать, что российские законодатели тем же самым термином обозначали частную собственность. В 1891 году в газете «Туркестанские ведомости» была опубликована статья, автор которой сокрушался, что в статье 255 нет ни намека на право собственности, и предлагал властям воспринимать территорию Туркестана как «ничейную вещь»[549]. Это указывает на то, что в то время статью 255 толковали иным образом, чем в наше время это делает Правилова. Кроме того, как очевидно из докладов 1869 года комиссии генерал-майора Гомзина, чиновники, изучавшие местные формы землевладения и землепользования, строго различали права собственности, владения и пользования. Данное различение мы также видим в предложении комиссии графа Игнатьева о «поземельном устройстве» (1884), на базе которого было разработано Положение 1886 года[550].
Правилова совершенно верно предполагает, что некоторые современники Положения могли считать право «владения, пользования и распоряжения» определяющим признаком права собственности в соответствии со Сводом законов гражданских Российской империи[551]. Однако, как в 1907 году заметил один русский комментатор[552], Положение 1886 года включает и другие статьи, которые ограничивали права, прописанные в статье 255, и затрудняли толкование этой статьи. Например, в статье 259 права жителей Средней Азии на землю сводились к «пользованию», а статья 260 гласила, что коренные жители обладают правами собственности лишь на постройки и насаждения на земле. Возникает вопрос, почему в статье 269 права городских жителей на земельные участки сформулированы с упоминанием категории «собственности», если согласно статье 255 того же положения за сельскими обществами де-юре закреплялись права «владения, пользования и распоряжения» землей. Впоследствии законодательные органы предпринимали попытки сохранить различия между указанными категориями землепользования и выделить их характерные признаки.
Вместо того чтобы сопоставлять статью 255 со Сводом законов гражданских, представляется более полезным рассмотреть статью целиком и прояснить цели, которых русские власти хотели добиться посредством ее введения. Основной смысл статьи заключается в том, что «утверждение» новым правительством форм землевладения и землепользования, существовавших у коренного населения, происходило в соответствии с местными обычаями. Здесь «владение, пользование и распоряжение», а также понятие амляковых земель приобретают иное значение: российские колонизаторы стремились сохранить весь спектр существующих земельных прав, объединенных под термином «амляк», в том виде, в каком они понимались местным населением. Законодатели вложили в данную статью следующий смысл: утверждение прав землевладения и землепользования должно было проводиться при опоре на местные обычаи. Как предполагает Беатриче Пенати, статья 255 представляет собой обратную отсылку к исламскому праву[553], однако отсылку неявную, поскольку в самой статье не указываются конкретные процедуры по утверждению за населением прав землевладения и землепользования. Здесь важную роль играет нотариальное заверение правовых документов. Статья 261 указывает, что сделки между «туземцами» «совершаются по соблюдаемым в каждом месте между туземцами обычаям». При этом статья 235 наделяет народных судей полномочиями по нотариальному заверению любых официальных документов, касающихся сделок и соглашений между коренными жителями, за исключением актов, опирающихся на общий закон Российской империи. Следовательно, акты о передаче права собственности между мусульманами русского Туркестана заверялись народными судьями, то есть казиями. Представляется маловероятным, что мусульманские народные суды руководствовались определением собственности по Своду законов гражданских Российской империи, когда оформляли документы о купле-продаже земли. Законодатели также не могли игнорировать тот факт, что исламский юридический язык, которым пользовались народные суды, не проводил различий между владением, пользованием и распоряжением. К каким последствиям привело наличие обратной отсылки к исламскому праву в статье 255? Это сложно утверждать с точностью, тем более что достижение гармонии между исламским и российским законами по поводу поземельного вопроса никогда не было главной задачей колониальной администрации. При взгляде на правовую терминологию до и после российской колонизации может сложиться поверхностное впечатление, что российские власти, напротив, уделяли данному вопросу слишком много внимания[554]; однако доказательство по существу мы находим в чагатайском переводе Положения. В чагатайском варианте статьи 255 амляк не упоминается никоим образом:
Чагатайским переводом Положения руководствовались чиновники из коренного населения, которые, как и казии, служили российскому государству. В переводе статьи 255 мы видим попытку разделения прав «пользования» (тасарруф) и «узуфрукта» (манфа‘ат). Как бы то ни было, статья закрепляла за местным населением право собственности (милк), оставляя при этом определение термина «милк» за казиями. В связи с этим и наблюдается преемственность нотариального оформления казиями документов о праве собственности на землю до и после российского завоевания[556].
Как мусульмане интерпретировали имперские Положения, касающиеся поземельного вопроса? По мнению советских историков, колониальное правительство стремилось разработать законодательные рамки для создания вотчинного государства[557]; однако данное утверждение имеет идеологическую подоплеку и остается без доказательств[558]. Александр Моррисон предполагает, что российские власти посредством разработки Положений положили конец землевладельческой аристократии, до завоевания владевшей землями с налоговым иммунитетом (милк-и хурр) или имевшей временные земельные налоговые льготы (тархан)[559]. Исследователь со всей убедительностью доказывает, что такие бухарские и кокандские чиновники, как сборщики налогов, с упрочением российской имперской власти в регионе лишились своих привилегий. Однако нам неизвестно о каких-либо крупных беспорядках, инициированных обезземеленной аристократией. Когда проводилась ревизия проекта комиссии графа Игнатьева, данный вопрос вызвал обеспокоенность Военного министерства, так как одна из статей Положения гласила, что российское правительство не признает налоговых привилегий для земель милк-и хурр. По требованию генерал-губернатора фон Кауфмана эта статья была вычеркнута из Положения[560]. Учитывая тот факт, что в нескольких районах Самаркандской области большинство сельскохозяйственных земель имели статус милк-и хурр[561], представляется маловероятным, чтобы слой аристократии, владевший этими землями, мирно воспринял крупномасштабную операцию по конфискации своего имущества. Действительно, аристократы-землевладельцы были готовы защищать свои интересы:
Из данного прошения каттакурганских аристократов, составленного на чагатайском языке, мы узнаем следующее. Колониальные чиновники уверили землевладельцев, что налоговые привилегии, связанные с землями милк-и хурр и вакфными землями, сохранятся и при российской власти. Вероятно, авторы прошения под амляком понимали земли, подлежащие налогообложению. Именно так передал в русском переводе прошения смысл термина «амляк» переводчик Ибрагимов: «земля, с коей поступает подать в казну»[563].
Несомненно, российские Положения были в целом менее выгодны для владельцев земли милк-и хурр. Более того, некоторые опасались, что статья 255 низведет бывших собственников налогооблагаемых участков (милкдар) до простых арендаторов, подобных крестьянам, работавшим на государственной земле (земле мамлака) при эмирах и ханах[564]. По этому поводу любопытный анекдот приводит Мулла Камал ад-Дин – первый самаркандский правовед, ставший народным судьей при российском правлении[565]. Мулла Камал ад-Дин рассказывает о том, как в попытках вновь занять пост судьи, с которого он был уволен, он несколько раз приходил беседовать с колониальными чиновниками. В одной из бесед камер-юнкер Савинков попросил правоведа дать характеристику существующей поземельной ситуации в Туркестане. Вот что ответил Мулла Камал ад-Дин:
На первый взгляд, данный рассказ демонстрирует, что землевладельцы при новом законодательстве не могли никаким способом сохранить свои налоговые привилегии, в то время как крестьяне получили право на большую часть дохода. Однако дело обстоит не столь просто. Во-первых, Мулла Камал ад-Дин совершенно верно указывает, что с наступлением колониальной власти владельцы земли милк-и хурр обязывались уплачивать пятую часть дохода с земли государству. Соответственно, они лишились налогового иммунитета, который имели при правлении бухарского эмира, и низводились до статуса, аналогичного положению владельцев милк-и хараджи до русского завоевания. Между тем правовед несправедливо полагает, что крестьяне по условиям договора аренды не обязаны были платить землевладельцам ренту с земли. В основе данного допущения лежит предположение, что землевладельцы не имели никакой возможности обеспечить соблюдение крестьянами условий договора аренды. Напротив, как мы видели выше, землевладельцы без колебаний обращались в колониальную администрацию в случае возникновения трудностей, и нет причины предполагать, что в каждом из таких случаев русские власти вставали на сторону среднеазиатских крестьян. Вследствие бюрократизации землевладения и землепользования возросла значимость официальных документов. По этой причине любого письменного подтверждения обязательств по договору аренды было достаточно, чтобы землевладельцы получили причитавшуюся им долю дохода. Вполне вероятно, что местные землевладельцы стали уплачивать подать в российскую казну, однако будет ошибкой предполагать, что мусульманская землевладельческая аристократия была ликвидирована как класс; в действительности справедливо было обратное. Несмотря на менее благоприятные условия для владельцев земель милк-и хурр, казий Мухитдин Ходжа смог нажить земельное состояние в местности Кизил-курган в окрестностях Ташкента, соблюдя при этом все новые налоговые правила, введенные российскими колонизаторами. Эти земли казий сдавал в пользование на условиях аренды[567].
Во-вторых, не следует недооценивать ключевую роль народных судей, старавшихся сохранить доколониальные формы землевладения во всех случаях, когда это представлялось возможным. Когда казий оформлял сделку, он должен был с точностью указать, чем конкретно владеет сторона – элементами благоустройства на земле или самой землей. Таким образом казии проводили разделение между землевладением (land-ownership) – статусом, характеризующим арендодателей, – и обладанием (possession), то есть отношением, связывающим крестьян-арендаторов с землей, на которой они работают. Те же данные казий был обязан указать, оформляя документ о временном освобождении земли от налогообложения, к примеру для потомков святых. Из частных собраний документов видно, что группы лиц, обладавшие временным налоговым иммунитетом, использовали официальные бумаги для сохранения своих привилегий[568]. Это подразумевает, что данным группам не обязательно было напрямую обращаться в русскую администрацию, чтобы обеспечить выполнение условий документов; у них имелись и другие инструменты влияния. Поэтому данный сценарий исключает захват земли крестьянами-арендаторами.
В-третьих, что более важно, бюрократизация земельных отношений повлекла за собой серьезную конкуренцию за земли, до завоевания принадлежавшие казне или короне. Группы мусульман, ранее являвшихся крестьянами-арендаторами, пытались присвоить эти земли, пользуясь тем, что при колониальном правовом режиме большую доказательную силу получили юридические документы. Стоит заметить, если бы крестьяне были более обеспеченными, чем землевладельцы, на чьих землях они работали, подобных попыток расширить земельную собственность не наблюдалось бы. Обратимся же к данному феномену.
3. Жизнь на плодородной земле
[509] Данная формулировка соответствует концепциям, сформулированным в трактате «Рисала-йи Хабибиййа» двумя веками позже.
[510] Пересекающиеся определения различных форм собственности также лежали в основе конфликтов между землевладельцами (милкдар) и лицами, получившими право на долю налога (тархан). Споры вспыхивали каждый раз, когда обладатели тархана препятствовали получению землевладельцами своей доли доходов. См.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 759. Л. 4, 5.
[511] См.: Рисала-йи Хабибиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/II. Л. 262a; Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. Док. 11 (с. 50), 12 (с. 59), 18 (с. 91), 19 (с. 95), 21 (с. 102), 25 (с. 119) соответственно.
[512] «постепенное преобразование налога <…> в ренту-налог, по мере образования государственных категорий земельной собственности и милков в известной позднее форме». См. заметки Ольги Чехович по письмам о милке Е. Давидович: б. д. ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 78. Давидович в двух письмах к Чехович напрямую касается вопроса трансформации форм землепользования. Первое письмо было отправлено в июле 1968 года из пос. Нида Литовской ССР, второе – в августе того же года из Душанбе. См.: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 531. Л. 76, 77.
[515] «Право собственности не всегда предполагало безраздельное владение» («Ownership did not always imply possession»): McChesney R. Central Asia: Foundations of Change. Princeton: Darwin Press, 1996. Р. 59. Данное утверждение касается и откупщиков.
[516] Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120. Л. 32б–33а.
[517] Арендаторы и откупщики (музари‘ин) в Бухарском эмирате могли работать на государственной земле (мамлака) по договору аренды (иджара). См.: там же. Л. 286б [04.05.1890]. Нотариальное оформление контракта при этом от арендаторов не требовалось.
[518] Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407. Л. без номера [42a].
[519] Там же. Л. [49а].
[521] McChesney R. Central Asia: Foundations of Change. Р. 59.
[522] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 345.
[523] ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 13. Л. 1; ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 17. Л. 1; ЦГАРУз. Ф. I-125. Оп. 1. Д. 495. Л. 10; Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 679.
[524] См.: Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. / Ред. А. Мухтаров. М.: Изд-во восточной литературы, 1963. С. 49. Здесь приведен высочайший указ эмира Хайдара, изданный в начале XIX века. Согласно указу, одному саиду (потомку пророка Мухаммеда) даровалось право распоряжаться водой и землей в провинции Ура-Тюбе как личной собственностью. Указ также запрещал налоговым инспекторам собирать налог с этой собственности. См.: Материалы по истории Ура-Тюбе. Сборник актов XVII–XIX вв. С. 15.
[525] Иванов П. П. Хозяйство джуйбарских шейхов. К истории землевладения в Средней Азии в XVI–XVII вв. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1954. С. 73, 75.
[526] Дознание помощника начальника Самаркандской области. 23.01.1898. ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 4 об.
[527] Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). Ташкент: Изд-во СамГУ, 1963. С. 15–16.
[528] «Гомзин – человек без образования, но хорошо знающий законы и всевозможные циркуляры и прекрасный бухгалтер»: Федоров Г. П. Моя служба в Туркестане (1870–1910) // Исторический вестник. 1913. № 9. С. 809. О напряженных отношениях между генерал-майором Гомзиным и генералом Михаилом Дмитриевичем Скобелевым, одним из выдающихся деятелей в истории российского завоевания Средней Азии, см.: Костин Б. А. Михаил Дмитриевич Скобелев. М.: Молодая гвардия, 2000.
[529] ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 86.
[530] Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 59, 102, 119.
[531] ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 22. Д. 3. Л. 101. Комиссия ссылается на несколько важных исследований исламского права на русском и французском языках: [Барон] Торнау Н. Н. Мусульманское право. СПб.: Тип. Второго отделения собственной Е. И. В. Канцелярии, 1866; Perron M. La proprieté pour la loi Musulmane n’est qu’une possession // Khalil ibn Ishaq. Précis. de jurisprudence musulmane ou principes de législation musulmane civile et religieuse selon le rite malékite / Tr. M. Perron. Paris: Imprimerie Nationale, 1848–1854. Vol. 3. Р. 578, ren. 18.
[534] Там же. Л. 103.
[536] Там же. Л. 117.
[538] Там же. Л. 139 об.
[539] Там же. Л. 138 об.
[540] Абдураимов М. А. О некоторых категориях феодального землевладения и положении крестьян в Бухарском ханстве в XVI – начале XIX века. С. 36. В «Очерке поземельного податного и налогового устройства б. Бухарского ханства» (Ташкент: Изд-во Средне-Азиатского государственного университета, 1929. С. 23) Александр Семенов предполагает, что амляком в Бухаре называлась лишь необработанная земля, часть которой правитель предоставлял населению для возделывания и с которой взимался больший налог, чем с «хераджевых земель». Однако ученый не представляет никаких доказательств своего утверждения, кроме упоминания о личной переписке, и неясно, что конкретно он имеет здесь в виду. Затруднительно узнать, какова была налоговая ставка хиссат ал-харадж на государственные земли, так как она определялась (карар) заново каждый год.
[541] Ханыков Н. Описание Бухарского ханства. СПб.: Тип. Имп. АН, 1843. С. 116–119; [Гирс Ф. К.] Отчет ревизующего по Высочайшему повелению Туркестанский край тайного советника Гирса. СПб.: Сенатская тип., 1884. С. 344–345; [Фон Кауфман К. П.] Проект Всеподданнейшего отчета генерал-адъютанта К. П. фон Кауфмана по гражданскому управлению и устройству в областях Туркестанского генерал-губернаторства, 7 ноября 1867 – 25 марта 1881 года. СПб.: Военная тип., 1885. С. 229–230; Шахназаров А. И. Сельское хозяйство в Туркестанском крае. СПб.: В. Ф. Киршбаум, 1908. С. 64. А. Моррисон заявляет, что капитан М. Ростиславов является «родоначальником российской идеи о том, что термины „мулк“ и „амляк“ обозначают соответственно частную и государственную землю и таким образом являются разными правовыми понятиями», см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… В действительности же Ростиславов, чьи работы появились на свет в 1874 и 1879 годах, довольно поздно вступил в колониальную дискуссию об амляке. Например, в январе 1869 года военный губернатор Н. Головачев поручил начальнику г. Ташкента собрать все вакфные, амляковые и мулковые документы. Данный факт указывает на то, что к началу работы комиссии генерал-майора Гомзина среди русских чиновников уже было распространено убеждение, что понятие «амляк» охватывает понятия «мамлака» и «милк-и хараджи». См.: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 454. Л. 6.
[542] Г<ирс> Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II // ТВ. 1885. № 26–29. С. 66–67.
[543] Pravilova E. The Property of Empire. P. 380. Обзор проекта реформ 1871 года широко освещался в прессе, поддерживающей администрацию Кауфмана. В статье «По поводу проекта земельного устройства Туркестанского края» (Голос. 1875. № 56) были представлены и прокомментированы основные положения критики проекта реформ: «Известно, что главная цель этой реформы [отмены крепостного права в 1861 году] – сделать земледельческое население империи крестьянами-собственниками, а не обязательными владельцами земель правительственных». Статья также была включена в «Туркестанский сборник»: ТС. № 152 (б. д.). С. 9.
[544] Г<ирс>. Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II. С. 69, 70.
[545] Pravilova E. The Property of Empire. Р. 380.
[546] Г<ирс> Ф. К. К вопросу о землевладении в Туркестанском крае II. С. 76; Г<ирс> Ф. К. К вопросу о колонизации // ТВ. 1885. № 29. С. 80.
[547] «Земли Туркестанского края, за исключением состоящих на праве полной собственности, остаются государственными». См. «Поземельное устройство Туркестанского края, выработанное комиссией графа Игнатьева», ст. 255, цит. по: Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 181.
[548] Pravilova E. The Property of Empire. Р. 381.
[549] «В законе этом, как видно, о праве собственности нет никакого намека»: А. П. Право поземельной собственности в Туркестанском крае // ТВ. 1891. № 18. С. 70.
[550] См.: Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 181–185. См. также комментарии Военного министерства по поводу предложения: там же. С. 186–195.
[551] Одним из этих современников был Н. Дингельштедт. См.: Дингельштедт Н. Поземельные недоразумения в Туркестане // Вестник Европы. 1892. № 2.
[552] Фрей А. Закон 10 июня 1900 и применение его к богарным землям // ТВ. 1907. № 58.
[553] Penati B. Swamps, Sorghum, and Saxauls: Marginal Lands and the Fate of Russian Turkestan // CAS. 2010. Vol. 29. № 1. Р. 61.
[554] Более подробное обсуждение данной проблемы см.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60.
[556] См.: Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60.
[557] Ильясов С. И. Земельные отношения в Киргизии в конце XIX – начале XX в. Фрунзе: Изд-во Академии наук Киргизской ССР, 1963. С. 80.
[558] Sartori P. Colonial Legislation Meets Sharī‘a: Muslims’ Land Rights in Russian Turkestan. Р. 43–60; Penati B. Notes on the Birth of Russian Turkestan’s Fiscal System… Р. 679–711; Pravilova E. The Property of Empire. Р. 353–386.
[559] Morrison A. Amlākdārs, Khwājas and Mulk Land in the Zarafshan Valley after the Russian Conquest. Р. 23–64.
[560] Савицкий А. П. Поземельный вопрос в Туркестане (в проектах и законе 1867–1886). С. 190.
[561] Копия перечня земель со статусом милк, сделанная по просьбе востоковеда Александра Куна бывшим бухарским чиновником, служившим при эмире Музаффаре. 1870 год: ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 1. Д. 381. Л. 1–3.
[563] Там же. Л. 8.
[564] Ростиславов М. Н. Очерк видов земельной собственности и поземельный вопрос в Туркестанском крае. С. 7.
[565] Данный текст был составлен Муллой Камалем ад-Дином после освобождения от должности народного судьи в 1871 году. Подробнее об этом человеке см.: Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 254–255.
[567] Karimov Gh., Sartori P., Ziyodov Sh. Sebzor dahasi qozisi faoliiatiga oid khujjatlar. Tashkent: O’zbekiston, 2009. Р. 117–123.
[568] Welsford T. Fathers and Sons: Re-Readings in a Samarqandi Private Archive… Р. 299–323.