Первое дело касается сомнительного вакф-наме, нотариально заверенного после смерти основателя в 1879 году[702]. Документ гласит: четыре вдовы некоего Хаджи ‘Али Ирани («Персиянина»), будучи единственными его наследницами, подтверждают, что их покойный муж пожертвовал все свое состояние в пользу мазара Шейхантаур в Ташкенте; вдовы отказываются от всех прав и претензий на долю наследства (мирас). О правиле, по которому человек может сделать вакфом лишь треть своего состояния, в данном деле по неясной причине не упоминалось. Через некоторое время мутаваллий вакфа нанес визит женщинам и объяснил, что в соответствии с вакф-наме они теперь обязаны платить аренду, поскольку они проживают в домах, являющихся вакфным имуществом. Один неграмотный член персидской диаспоры в Ташкенте выступил в качестве доверенного лица, представляющего интересы вдов, и обратился к русским властям. Чиновники рассмотрели дело и постановили, что вакф-наме недействительно, а следовательно, бывшее вакфное имущество теперь должно считаться наследством четырех жен. Здесь интерес представляет правовое поведение женщин. Представляется маловероятным, чтобы жена добровольно согласилась на то, чтобы все имущество ее покойного мужа было передано на благотворительность: так она лишилась бы финансовой поддержки. Можно предположить, что некий человек, спекулируя на благочестии мужа, убедил женщин прийти в суд и сделать добровольное заявление, в то время как они не имели никакого представления, что будет написано в судебном протоколе. Реакция вдов была не только оправдана с правовой точки зрения. Она также свидетельствует об убежденности истиц в том, что вакф и его мутаваллий эксплуатируют их личные ресурсы.
Второй пример относится к 1890-м годам и представляет собой неудавшуюся попытку ликвидации вакфа на основании предполагаемого злоупотребления обязанностями со стороны казия. Поскольку подробное описание данного дела было приведено мной в главе 2, здесь я ограничусь кратким обобщением его сути. В жалобе говорилось о смертельно больном человеке, назначившем доверенным лицом своего внука. Тот от лица деда сделал шесть лавок вакфом в пользу двух мечетей ташкентской махалли Махсы-дуз. Как и в предыдущем случае, вакф представлял собой вакф-и ‘амм: никто из потомков основателя по мужской линии не имел права на долю доходов, отчисляемых в пользу мечетей. Местный казий был обязан назначить на должность мутаваллия любого, кто, по его мнению, годился для этой работы[703]. Племянник основателя несколько раз обращался в суд с целью упразднения вакфа, мотивируя это тем, что является близким кровным родственником основателя, а следовательно, «наследником вакфа»[704]. Так и не склонив русских колониальных чиновников на свою сторону, проситель вовлек в дело свою двоюродную сестру, дочь основателя, и убедил ее подать прошение русским властям. В прошении она заявила, что отец в момент учреждения вакфа не находился в здравом уме и твердой памяти[705], а следовательно, не был вправе жертвовать имущество на благотворительные цели. Тем самым дочь основателя пыталась доказать, что судья, оформивший документ, в мошеннических целях придумал план отчуждения семейной собственности. В поддержку своего заявления просительница предоставила фетву, требующую применения обязательных законов о наследстве (фара’из) в соответствии с теорией о смертельной болезни (мараз ал-мавт)[706]. По решению муфтия – составителя фетвы имущество основателя должно было быть поделено между наследниками, поскольку закон требовал, чтобы собственник, распоряжаясь имуществом, находился в здравом уме[707]. Однако данный аргумент не убедил русских чиновников упразднить вакф. Через несколько лет племянник основателя все же добился своего назначения на пост мутаваллия вакфа, воспользовавшись услугами дружественного судьи, который и утвердил его в должности. Вакф процветал до тех пор, пока имамы двух мечетей, в пользу которых был учрежден вакф, не подали на племянника основателя в суд с требованием сместить его с поста мутаваллия. Ответчик пытался убедить колониальные власти в том, что он заслужил эту должность как никто другой, поскольку являлся «самым близким прямым наследником означенного имущества»[708].
Еще один спорный вакф был основан в 1875 году человеком по имени Юсуф ‘Али Ходжа Инам Ходжа оглы. В этот вакф входили две лавки, доходы от которых передавались на благо мечети. Первые десять лет мутаваллием был сам учредитель вакфа. Когда он умер, его сын Хидир ‘Али Ходжа вместе со своим дедом (то есть отцом учредителя) обратились в шариатский суд за подтверждением действительности вакфа. Они заявили, что вакф-наме было утеряно, и потребовали оформить новое в присутствии свидетелей из той же махалли. В новом вакфном документе Хидир ‘Али Ходжа с дедом также попросили указать, что пост мутаваллия обязан занимать особо назначенный человек, не являющийся членом их семьи; при этом семья все же сохраняла некоторый контроль над вакфным имуществом. Одно из условий нового вакф-наме гласило, что Хидир ‘Али Ходжа и его дед вместе с жителями махалли будут давать мутаваллию указания, как лучше управлять вакфом[709]. Таким образом, был оформлен документ, потенциально полезный в случае необходимости подтверждения действительности вакфа (см. ил. 6).
Тот факт, что шариатский суд, оформляя вакф-наме, был готов верить свидетельствам соседей по махалле, демонстрирует, что соседи были в курсе обстоятельств, при которых был основан данный вакф. Так, свидетелем при нотариальном заверении документа выступил старейшина (аксакал) махалли[710]. Действительность вакфа гарантировалась внушительным количеством печатей мусульманских правоведов (шести казиев и двух муфтиев)[711]. По всей видимости, для столь скромного вакфа привлечение такого количества юридических специалистов было необычной практикой. Возникает вопрос: с какой целью понадобилась мобилизация такого множества правоведов для наделения юридической силой одного подтверждающего документа? Русским властям было известно о данном вакфе; через три года после основания этого благотворительного учреждения вакфный документ был передан в областное управление и в конце концов попал на стол к самому генерал-губернатору. Русские чиновники знали, что документ не является оригиналом, и выразили недовольство отсутствием в нем множества условий, которые, как правило, указываются в подобных договорах[712].
Далее вакф пропадает из поля нашего зрения почти на тридцать лет. Следующий источник датируется уже 15 февраля 1914 года; согласно этому документу, Хидир ‘Али Ходжа был обвинен в незаконном завладении двумя вакфными лавками и был вызван к казию. Народный судья вынес решение в пользу истца – мутаваллия. Основанием для решения послужили два основных документальных свидетельства. Во-первых, истец принес в суд вышеупомянутый документ, оформленный Хидиром ‘Али Ходжой и его дедом для подтверждения действительности вакфа. Увидев множество печатей, казий подтвердил, что документ подлинный, и отнесся к нему как к юридическому доказательству (худжджат-и шар‘и) легальности вакфа. Вторым свидетельством стала бухгалтерская книга вакфа, в которой мутаваллии скрупулезно отмечали суммы дохода от аренды (иджара); очевидно, лавки сдавались в наем. На месте подписи мутаваллия в книге обнаружилась подпись ответчика – Хидира ‘Али Ходжи; выяснилось, что он взимал арендную плату с двух лавок. Казий потребовал от ответчика объяснений, почему он завладел этими двумя лавками и не давал мутаваллию распоряжаться доходами от них. Хидир ‘Али Ходжа, что весьма странно, ответил, что лавки были оставлены ему в наследство отцом и никогда не передавались в вакф (атамдин мирасга калгандур вакф имас диб)[713].
История данного вакфа пересекается с другим делом. Ровно через три недели после вызова в шариатский суд Хидир ‘Али Ходжа был объявлен несостоятельным должником. Мировой суд постановил, что поскольку Хидир ‘Али Ходжа неспособен выплатить долг в размере двух тысяч рублей, его имущество должно быть распродано на публичных торгах. На этой стадии должник наделил полномочиями доверенного лица свою жену. Та вместе с судебным приставом пошла на базар, чтобы найти лавки, узнать, в каком они состоянии, и определить их рыночную стоимость. По всей видимости, у женщины не было доказательств того, что лавки принадлежат ее мужу. Тем не менее пристав отметил лавки в описи имущества как принадлежащие должнику «на правах собственности», указав при этом, что лавки достались тому по наследству от отца[714].
Затем Хидир Али Ходжа ответил ударом на удар. Как только должник получил от пристава опись, он подал прошение русским властям:
Данное прошение может показаться рассказом о личном несчастье, сознательно нацеленным на то, чтобы вызвать жалость у адресата. Однако, как мы увидим далее, Хидир ‘Али Ходжа задумал нечто более серьезное. К прошению он приложил копию описи имущества, где было указано, что лавки находятся у него в собственности. Одновременно проситель утверждал, что дела «магометанских духовных учреждений» подсудны исключительно русским судам в соответствии со статьей 1282 Устава гражданского судопроизводства и разрешением Правительствующего сената 1904 года. Чтобы подкрепить свое заявление, Хидир ‘Али Ходжа сослался на предыдущие решения Ташкентского окружного суда об упразднении двух вакфов в 1912 и 1913 годах[716]. К такой манипуляции юридическими ресурсами колонии мог бы прибегнуть и русский юрист.
Начальник Ташкента, по-видимому, ничего не знал о колониальных законах, регулирующих деятельность вакфов, и потребовал от казия объяснений в форме доклада. Казий представил доклад о решении, прежде принятом им по делу данного вакфа, однако добавил от себя два важных замечания. Во-первых, судья считал, что назначение Хидиром ‘Али Ходжой своей жены в качестве доверенного лица и указание в описи того, что лавки являются его личной собственностью, – не более чем уловка (хила). Во-вторых, казий, очевидно, понял, что Хидир ‘Али Ходжа имеет прямое отношение к управлению вакфом, а следовательно, необходимо полностью раскрыть его финансовые интересы перед русскими чиновниками. Мусульманский судья доложил, что провел беседы с жителями махалли, и они утверждают, что Хидир ‘Али Ходжа девятнадцать лет был мутаваллием вакфа, после чего должность перешла к имаму мечети, а затем – к человеку, назначенному махаллей коллективно[717]. По всей видимости, казию пришлось объяснить русским властям то, что они упорно не хотели замечать: пока Хидир ‘Али Ходжа заведовал делами вакфа, он не делал попыток захвата вакфной собственности; теперь же, будучи отстранен от управления вакфом и оказавшись в трудном положении из-за неуплаченного долга, он стал добиваться упразднения вакфа по русским законам, приводя в свою пользу неправдоподобные аргументы.
Городское управление, следившее за ходом дела, не желало мириться с мыслью, что русскому суду предстоит рассматривать дело о вакфе. Поэтому колониальные чиновники вернули дело в тот же народный суд «как дело Вам подсудное»[718]. В общем и целом дело рассматривалось трижды: два раза – одним и тем же судьей[719], а после – съездом казиев. Все три раза судьи приходили к решению, что нельзя допускать Хидира ‘Али Ходжу к владению вакфными лавками.
Однако Хидир ‘Али Ходжа не был намерен сдаваться[720]. Он вновь подал прошение, в котором рьяно доказывал, что, согласно Уставу гражданского судопроизводства и Положению об управлении Туркестанским краем, юрисдикция шариатских судов не распространяется на дела, касающиеся вакфов[721]. На этот раз Хидир ‘Али Ходжа добился успеха: дело было передано в Ташкентский окружной суд[722], который вынес решение в пользу ответчика и отменил решение исламского суда[723]. Таким образом, наследник основателя добился изъятия вакфного имущества и ликвидации вакфа.
Глубокие знания о существующих правовых ресурсах Хидир ‘Али Ходжа, несомненно, получил, вращаясь в социальной среде, где колониальные подданные могли делиться друг с другом информацией о механизмах действия имперского права. Интерес представляет тот факт, что в своих прошениях Хидир ‘Али Ходжа делает упор на вопросы подведомственности дела. Главным его аргументом было то, что его противник является мутаваллием и действует от лица вакфа в поддержку мечети, в состав которого входят лавки. Лавки как таковые представляют собой «имущество магометанского духовного учреждения», находящееся в ведомстве казначейства империи. Кроме того, проситель уточняет, что вакф по закону является учреждением, в то время как народным судам подведомственны лишь дела физических лиц: «Ст. 211 Мест. Пол., как разъяснил Прав. Сенат в решении за № 9\1904 предусматривает споры между туземцами, как отдельными физическими лицами, но отнюдь не споры между учреждениями, даже туземными»[724]. Несомненно, Хидир ‘Али Ходжа (или же человек, помогавший ему составлять прошения) был знаком с данными юридическими нюансами: именно эти тонкости сыграли решающую роль в более ранних делах о вакфах, которые в итоге были упразднены по решению окружного суда.
При рассмотрении дел прецеденты имели большую важность. Прецедентом по делу Хидира ‘Али Ходжи являлся спор между человеком по имени Иван Алексеев и мутаваллием вакфа, субсидирующего медресе ‘Исы Ходжи кази-калана. Данный конфликт произошел за несколько лет до вышеописанного дела. Обратиться в суд мутаваллия побудила самая будничная причина: Алексеев снимал в аренду земельный участок, принадлежащий вакфу, но уже три года не платил арендную плату. В 1908 году мутаваллий подал на арендатора в мировой суд. Суд постановил, что Алексеева следует выселить с земли. Тогда Алексеев прибег к услугам русского адвоката по фамилии Рейзер, который подал жалобу на решение суда на том основании, что вакф является «магометанским религиозным учреждением». Согласно объяснению Рейзера, по статье 1282 Устава гражданского судопроизводства дела о таких учреждениях неподсудны мировым судам, а значит, решение по делу Алексеева должно быть отменено. В декабре 1913 года русский окружной суд закрыл дело, положительно отреагировав на данный аргумент[725].
Данное решение суда открыло колониальным подданным новые возможности для высвобождения имущества, принадлежащего вакфам. Хидир ‘Али Ходжа, как и многие другие, воспользовался описанным прецедентом как мощным ресурсом по изъятию дел о вакфах из-под юрисдикции казиев. Например, в июне 1913 года мутаваллий, управлявший вакфом в поддержку мечети Кийат, подал прошение военному губернатору, состоявшее в том, что некий Нур-Мухаммад Хаджи Карим Бирди-бай оглы завладел участком земли, принадлежащим вакфу. Захватчик начал строить на этом участке лавки и другие здания, не имея на это разрешения и не платя аренду уже несколько лет. Мутаваллий требовал, чтобы русские власти распорядились приостановить проводимые должником строительные работы, пока тот не выплатит долг по аренде. Кроме того, мутаваллий попросил о нотариальном оформлении нового договора, который бы обязал Нур-Мухаммада выплачивать вакфу аренду за возведенные им постройки[726]. Ответчик был вызван в народный суд, который вынес решение в пользу мутаваллия[727]. Как и Хидир ‘Али Ходжа, Нур-Мухаммад пытался добиться отмены решения суда, заявляя, что унаследовал спорный участок земли от покойного брата, который в действительности и передал землю в вакф. Ответчик также указал, что в его распоряжении имеются документы, свидетельствующие о переустройстве якобы уже построенных на участке лавок по всем правилам города Ташкента. При этом Нур-Мухаммад подчеркнул, что может предоставить доказательства своего права собственности на лавки как по исламским, так и по имперским законам (шари‘ат буйинча ва хам низамга мувафик далил ва худжджатлар), и потребовал пересмотра решения съездом народных судей[728]. Через три недели после подачи прошения Нур-Мухаммад вновь обратился в суд. На этот раз он воспользовался услугами грамотного помощника, чтобы составить прошение на русском языке. Помимо аргументов в свою пользу, Нур-Мухаммад, как и Хидир ‘Али Ходжа, указал в прошении, что народным судам подсудны лишь дела физических лиц, в то время как истец-мутаваллий действует от лица «магометанского духовного учреждения». Нур-Мухаммад также сослался на Устав гражданского судопроизводства, согласно которому надзор за вакфами должно осуществлять имперское казначейство, а дела о вакфах подведомственны военному окружному суду. Наконец, Нур-Мухаммад сослался на прецедентное дело о вакфе ‘Исы Ходжи кази-калана[729]. Съезд казиев пересмотрел предыдущее решение народного суда и в итоге признал его обоснованным[730]. Тем не менее подтверждение решения не сделало мутаваллия победителем в этом деле. По распоряжению начальника Ташкента дело было передано в окружной суд, который принял решение об изъятии спорного участка земли из вакфа[731].
Интересно следующее: когда второе прошение Нур-Мухаммада попало на стол ташкентского городского начальника, на полях была добавлена справка от местного переводчика, Шакирджана Ишаева, служившего в местном управлении. Именно этот человек помог не знавшему грамоты Нур-Мухаммаду составить прошение. По всей вероятности, Ишаев выделялся среди коллег-переводчиков. Согласно информации из послужного списка, он родился в Ташкенте в 1859 году и начал работать при русских в возрасте 25 лет. Ишаев никогда не учился ни в медресе, ни в русской школе («воспитание получил домашнее»). Тем не менее он стал обладателем серебряной медали за прилежание и бронзовой медали за помощь в проведении Всеобщей переписи населения 1897 года[732]. На момент составления прошения Нур-Мухаммада Ишаеву было 54 года; 29 из них он работал переводчиком.
В справке на полях Ишаев для сведения вышестоящих лиц отмечает, что «в Туркестанском крае магометанских духовных учреждений нет», а соответственно, статья 1282 Устава гражданского судопроизводства не относится к спорам между местными подданными по вопросам вакфного права. Кроме того, Ишаев указывает, что решение по делу о вакфе в пользу медресе ‘Исы Ходжи кази-калана относится исключительно к вопросу неуплаты аренды, в то время как Нур-Мухаммад получил повестку в суд, будучи обвинен в завладении вакфной землей. По мнению переводчика, эти два дела касались совершенно разных вопросов. Соответственно, «определение окружного суда не может служить основанием к изъятию от народного суда дела»[733]. Если Ишаев добавил столь значительные поправки к смыслу прошения, возникает вопрос, кто же, если не сам проситель, настоял на включении этих дополнительных сведений в документ. Известно, что Нур-Мухаммад не обращался к адвокатам; тем не менее он мог воспользоваться помощью местных жителей, имевших похожий опыт судебных разбирательств. Несомненно, просители из местных обладали опытом взаимодействия с имперской бюрократией и были знакомы с культурой прецедентов; это вполне могло сформировать их базу юридических знаний и их правосознание в целом.
Конфликт по поводу вакфа ‘Иса Ходжи кази-калана породил целый ряд судебных дел, в ходе которых мусульмане обращались к имперскому праву в попытках присвоить имущество, ранее пожертвованное в вакф[734]. В отсутствие прецедентов, однако, изъятие имущества из вакфа не всегда было легкой задачей. Без сомнения, русские критически относились к требованиям упразднить вакф, поскольку такие требования произрастали исключительно из желания присвоить вакфное имущество, а следовательно, в их основе лежал злой умысел[735].
Попытки добиться упразднения вакфов мы встречаем не только в Ташкенте, но и в других областях Туркестанского генерал-губернаторства. Например, в 1904 году человек по имени Михаил Иванович Райков, выступая от лица жителя Ходжента Муллы Мир-Умара, потребовал от ходжентских властей изъять из вакфа два участка земли. За двенадцать лет до этого отец Муллы Мир-Умара, Ходжа Мир-Салим, построил в Ходженте медресе и сделал несколько участков земли вакфом в поддержку этого мусульманского учреждения. Согласно условиям вакф-наме, доходы от вакфных земель обеспечивали содержание самого здания, заработную плату мутаваллию и учителю, а также стипендии для учащихся. Чтобы оформить вакф, Ходжа Мир-Салим обратился в народный суд; однако казий отказался заверять вакф-наме, поскольку, как мы видели выше, согласно Положению об управлении Туркестанского края, для учреждения вакфа требовалось участие русской администрации. Тогда Ходжа Мир-Салим сам составил документ и до своей смерти в 1904 году выступал в качестве мутаваллия вакфа, существующего де-факто, но не де-юре. Перед смертью он передал пост мутаваллия своему сыну Мир-Утману Ходже, младшему брату Муллы Мир-Умара. Старший брат, будучи не согласен с решением отца, потребовал упразднения вакфа и признания вакфной земли своей собственностью[736].
Выводы
Среднеазиатские мусульмане, подававшие жалобы против вакфов, по всей вероятности, знали, что полномочиями по пересмотру судебных решений обладали прокуроры окружных судов[737]. Очевидно, мусульмане-просители также понимали, что прокуроры склонны принимать решения, отменяющие постановления казиев[738]. Более того, согласно постановлению, принятому Сенатом в 1904 году, юрисдикция русских судов распространялась на дела о вакфном имуществе. Несомненно, Хидир ‘Али Ходжа и другие колониальные подданные (а также русские адвокаты, чьими услугами они пользовались) были в курсе этих благоприятствующих обстоятельств[739].
Как очевидно из рассмотренных выше дел, среднеазиатские подданные руководствовались правовыми концепциями Устава гражданского судопроизводства Российской империи и Положения об управлении Туркестанским краем, а также использовали принцип прецедента. Действительно, приведенные примеры и подобные им дела свидетельствуют о юридизации мусульманских сообществ Средней Азии в период после российского завоевания. Под юридизацией я здесь понимаю возросшее количество обращений к услугам юридических специалистов, порожденное возросшей необходимостью в правовом урегулировании различных вопросов[740]. К началу XX века мусульмане Российской империи имели за плечами уже несколько десятилетий опыта взаимодействия с русской бюрократией, в результате чего у них развилось понимание правовых механизмов империи. Это позволило местным жителям активно участвовать в форум-шопинге, то есть выбирать судебные инстанции, руководствуясь личной выгодой.
Мусульмане русского Туркестана прагматично подходили к юридическим услугам, будь то услуги шариатского суда или же суда имперского права. Если мы допустим, что правосудие в Средней Азии, как и в Европе, было всенародным представлением, основанным на «принципе публичности»[741], то можно утверждать, что и в более ранние времена наследники основателя могли иметь желание упразднить вакф, однако редко обращались в суд; ведь в случае проигрыша они бы заработали себе плохую репутацию (fama)[742].
При русском правлении положение дел изменилось. Во-первых, с введением Положения об управлении Туркестанского края пошатнулась правовая позиция вакфов. Регистрация вакфов теперь требовала строго определенных бюрократических процедур, в результате чего мусульманам стало проще подвергать сомнению действительность вакф-наме и завладевать вакфным имуществом. Колониальная бюрократия внесла свой вклад в создание обстановки, в которой положение вакфов стало менее надежным. Во-вторых, проанализированные здесь случаи демонстрируют, что изменение существующей подсудности дел позволило колониальным подданным обращаться в судебные инстанции, не применяющие исламское право. Очевидно, институциональная структура колонии позволяла подданным обращаться в разные суды с одним делом несколько раз и получать положительный исход. Чтобы попытаться аннулировать вакф, необходимо было лишь обратиться к властям с повторной жалобой; Хидир ‘Али Ходжа и ему подобные участники судебных процессов активно пользовались этой возможностью.
Несмотря на изменения в подсудности дел и правовом поведении колониальных подданных, просители, намереваясь упразднить тот или иной вакф, все еще опирались на концепции нравственности и морали. Нил Лыкошин[743], под чьей ответственностью находилась Азиатская часть Ташкента, объясняет в докладе начальству о Ташкентском базаре и его торговцах:
Помимо указанных институциональных нововведений, произошло изменение правосознания мусульман в целом. Прежде мусульмане обращались в суд, руководствуясь собственными представлениями о добре и зле. В Российской империи это поведение сохранилось, однако произошли значительные перемены. В ситуации юридизации подданным стало гораздо легче обращаться к услугам людей, обладавших привилегированными знаниями. В Ташкенте работало множество переводчиков, адвокатов и других культурных брокеров и посредников, и именно благодаря им появились такие документы, как прошение Хидира ‘Али Ходжи. Тем не менее не исключено, что участники судебных разбирательств, подобные Хидиру ‘Али Ходже, обратившись к посреднику, выносили для себя из ситуации что-то новое, что меняло их представление о собственных правах; точно так же иногда случается с нами, когда мы обращаемся к налоговым консультантам[745].
Глава 5
Фетвы для мусульман, заключения для русских
Введение
Принадлежность к ханафитскому мазхабу является ключевой составляющей мусульманской идентичности в современной Средней Азии[746]. Ханафизм воспринимается сегодня как часть глубокого исторического процесса, объединяющего нынешнее положение дел и историю Мавераннахра эпохи раннего Средневековья[747]. Данный феномен не является исключительно постсоветским явлением. Ханафитская правовая доктрина издавна пользуется большим авторитетом в регионе и поэтому получила более широкое распространение, чем другие мазхабы. Среднеазиатские правоведы много веков мыслили себя частью определенной традиции толкования исламского права: среди источников любого периода исламской истории региона находится множество подтверждений тому, что местные улемы идентифицировали себя как верные последователи Абу Ханифы[748].
Несмотря на то что в юридической литературе Средней Азии повсеместно встречаются упоминания о господстве ханафитского мазхаба в регионе, до сих пор практически не существует работ, посвященных описанию ханафитской юриспруденции и механизмов ее работы в Бухарском, Хивинском и Кокандском ханствах. Что собой представлял среднеазиатский ханафизм, когда русские подчинили себе регион? С какими изменениями в теоретической сфере столкнулись местные правоведы с приходом эры царизма? Что говорят документы, оставленные правоведами, о том, как жители региона относились к закону? Именно этим вопросам будет посвящена данная глава. Ответив на них, мы сможем, во-первых, поместить Среднюю Азию в контекст более широкой ханафитской ойкумены, а во-вторых, определить, отличается ли исламская юриспруденция в том виде, в каком ее практиковали в Средней Азии, от других региональных правовых практик, также называемых ханафитскими. Данные вопросы представляют существенную важность не только для тех, кто интересуется сравнительной историей колониализма и современного мусульманского мира. Чтобы изучить долгий процесс адаптации и изменений, происходивших в истории исламской юриспруденции в Средней Азии, необходимо в первую очередь досконально понять, что представляет собой фетва и в чем заключалась работа муфтиев в регионе до и после колонизации. Лишь тогда мы осознаем, что практика выпуска фетв в современной Средней Азии весьма отличается от той, что была принята в доколониальную эпоху, пусть современные узбекские исследования права и убеждают нас в обратном[749]. Это связано с тем, что современная практика выпуска фетв пронизана логикой, появившейся лишь при советской власти.
Несмотря на сложность фетвы как юридического жанра, именно изучение фетв является ключевым способом, позволяющим выявить изменения, произошедшие в правосознании мусульман. Фетвы выпускались не только для представителей элит[750]. Рядовые жители Средней Азии, запрашивая фетвы, получали средства, позволявшие добиваться возмещения ущерба в суде. Мусульмане хранили фетвы так же, как мы сейчас храним документы, подтверждающие какие-либо наши права. Изучение механизма выдачи фетв (ифта’) в колониальную эпоху позволит нам понять, насколько существенное влияние он оказывал не только на судебные практики, но и на правосознание людей в целом.
[702] ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2049. Л. без номера [22].
[703] Вакф-наме доступно в архиве: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32607. Л. 3.
[704] Прошение. 03.05.1890. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 48.
[705] Прошение. 07.06.1891. Там же. Л. 31.
[706] Юридическое заключение (фетва) без даты: там же. Л. 38. К документу приложены печати четырех муфтиев.
[707] «чун-ки дар тасарруфат-и шар‘ийа ва сиххат-и нуфуз-и ан ‘акли мутасарриф шарт башад»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 4887. Л. 38.
[708] Прошение генерал-губернатору. 10.02.1907. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 4364. Л. 3 об.
[709] «ба-маслахат-и мукаррин ва ахали-йи мазкура ба-масраф-и шар‘и ан хасилат-и вакф-и мазкур рас арф ва хардж намайанд»: ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32597. Л. 1, б. н. [2].
[710] Участие «старейшин» в нотариальном оформлении документов в послемонгольской мусульманской Средней Азии было общепринятой практикой. См.: Документы к истории аграрных отношений в Бухарском ханстве. Т. 1. С. 204.
[711] Очевидно, шесть печатей на документе появились в результате нотариального заверения.
[712] ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 31916. Л. 59: 10 июня 1888 года военный губернатор отметил, что документ, полученный им от мутаваллия, не доказывает, что упомянутое в нем имущество является вакфным.
[713] Доклад начальнику г. Ташкента. 26.04.1914. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 19. Казий Шейхантаурской части оповещает городского начальника о судебном слушании, проведенном 16 февраля 1914 года.
[714] Опись см.: там же. Л. 15–18 об.
[716] Там же.
[717] Доклад начальнику г. Ташкента. 26.04.1914. Там же. Л. 19.
[718] Народному судье Шейхантаурской части. 26.06.1914. Там же. Л. 20.
[719] Доклад начальнику г. Ташкента. 02.08.1914. Там же. Л. 26. Казий оповещает русские власти о слушании, проведенном 17 июня 1914 года.
[720] Прошение начальнику г. Ташкента. 24.07.1914. Там же. Л. 37.
[721] Прошение начальнику г. Ташкента. 208.10.1914. Там же. Л. 29–29 об.
[722] Прошение прокурору Ташкентского окружного суда. Там же. Л. 45.
[723] Решение Ташкентского окружного суда. 31.12.1914. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 12.
[724] ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 29.
[725] 18.02.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 84–84 об.
[726] Прошение военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 03.06.1913. Там же. Л. 76.
[727] Решение было принято 13.09.1913. См.: Доклад казия начальнику г. Ташкента. 22.09.1913. Там же. Л. 79.
[728] 20.09.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6487. Л. 85. На прошении стоит подпись другого человека, так как Нур-Мухаммад Хаджи Карим Бирди-бай оглы был неграмотным (хат билмаган учун).
[729] 10.10.1913. Там же. Л. 80–80 об.
[730] Доклад съезда начальнику г. Ташкента. 10.03.1914. Там же. Л. 93.
[731] 29.05.1914. Там же. Л. 66–66 об.
[732] ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Л. 35430. Л. 1–3 об.
[733] ЦГАРУз. Ф. I-36. Д. 6487. Л. 80 об.
[734] Еще одно дело связано с ташкентским вакфом Арпа-Пай. Сославшись на решение суда о том, что вакфы считаются «магометанскими духовными учреждениями», Ташкентский окружной суд отменил решение, выданное ранее народным судом. В результате из вакфа была изъята баня. См. решение Ташкентского окружного суда № 75 (копия): 17.10.1913. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 103.
[735] Военный губернатор Ферганской области – управлению генерал-губернатора. 30.10.1904. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 430. Л. 5–5 об.
[736] Военный губернатор Самаркандской области – управлению генерал-губернатора. 13.05.1906. ЦГАРУз. Ф. I-1. Оп. 12. Д. 900. Л. 2–3. Прошение Муллы Мир-Умара было отклонено на том основании, что возник парадокс: де-юре вакф не существовал, так как на вакф-наме не было печати и подписи ходжентского казия, а кроме того, учреждение вакфа не было санкционировано русскими властями; несуществующий же вакф упразднить невозможно.
[737] [Пален К. К.] Отчет по ревизии Туркестанского края по Высочайшему повелению сенатором гофмейстером графом К. К. Паленом. Народные суды Туркестанского края. С. 103–105.
[738] Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 269–270.
[739] Прошение прокурору Ташкентского окружного суда. 29.09.1915. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 6864. Л. 116–116 об.
[740] Blichner L. Ch., Molander A. Mapping Juridification // European Law Journal. 2008. Vol. 14. № 1. Р. 36–54.
[741] Smail D. L. The Consumption of Justice. Emotions, Publicity, and Legal Culture in Marseille, 1264–1423. Ithaca: Cornell University Press, 2003. Р. 22.
[742] О понятии «fama» (молва, репутация) см.: Vallerani M. Medieval Public Justice / Transl. S. R. Blanshei. Washington, DC: Catholic University of America Press, 2012. Р. 108–112.
[743] О Лыкошине см.: Morrison A. Sufism, Pan-Islamism and Information Panic… Р. 262–264.
[745] Здесь я в свободной форме излагаю аргумент С. Субрахманьяма, см.: Subrahmanyam S. Between a Rock and a Hard Place: Some Afterthoughts. Р. 432.
[746] Shaykh Muhammad Sodiq Muhammad Yusuf. Ikhtiloflar, sabablar, yechimlar. Tashkent: Sharq, 2011. Р. 12–13.
[747] Kehl-Bodrogi K. «Religion Is Not So Strong Here»: Muslim Religious Life in Khorezm after Socialism. Berlin: Lit, 2008; Hilgers I. Why do Uzbeks Have to Be Muslims? Exploring Religiosity in the Ferghana Valley. Berlin: Lit, 2008; Rasanayagam J. Islam in Post-Soviet Uzbekistan: The Morality of Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.
[748] Heffening W., [Schacht J.] Ḥanafiyya // EI2. Vol. III. Р. 162–164; Ro’i Y. Islam in the Soviet Union: From the Second World War to Gorbachev. New York: Columbia University Press, 2000. Р. 56–57; Khalid A. Islam after Communism: Religion and Politics in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 2007. Р. 28; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. Leiden: Brill, 2012. Р. 2.
[749] Shaykh Muhammad Sodiq Muhammad Yusuf. Zikr ahlidan so’rang 1. Tashkent: Sharq, 2011. Р. 13–14.
[750] Здесь я не согласен с Адибом Халидом: Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca; London: Cornell University Press, 2015. Р. 11.