Изучая юридические документы русского Туркестана, мы можем выявить сходство и различие между колониальными и доколониальными практиками работы правоведов благодаря существованию двух институциональных механизмов. Приход колонизаторов практически не повлиял на полномочия муфтиев: русские власти попросту игнорировали их деятельность. Положение об управлении Туркестанским краем очертило юрисдикцию мусульманских народных судов, однако при этом ни словом не упоминало о должности муфтия[751]. Избегая любых взаимодействий с муфтиями, колонизаторы невольно способствовали сохранению письменных практик муфтия. Между фетвами, выпущенными в русском Туркестане, и фетвами, написанными еще до колониализма (при ханах), наблюдается значительная преемственность. Кроме того, с колониализмом наступил новый век бюрократизации и учета, требовавший большего количества юридических документов в целом. Народные судьи отчитывались перед колониальной бюрократией за все судебные процедуры, которые они проводили при разборе дел. Очевидно, в противоположность доколониальным практикам, когда казии должны были отчитываться перед ханским дворцом, теперь они были обязаны фиксировать ход судебных заседаний в особых регистровых книгах (дафтар), выдаваемых русской администрацией. Поэтому из-под пера казиев выходило неимоверное множество записей. Они и помогают пролить свет на то, в каком порядке рассматривались фетвы, принесенные в суд участниками спора.
Несмотря на сохранение несомненной преемственности в вопросе оформления правовых заключений, существенные нововведения в области права появились в ходе взаимодействия между колониальной администрацией, мусульманским населением и местными правоведами. Свидетельства о данных нововведениях мы находим, как правило, в фетвах, выпущенных муфтиями по особым правовым вопросам по требованию колониальных чиновников. Каждый раз, когда мусульмане – участники спора сомневались в авторитете казия, определенным образом толковавшего тот или иной аспект права, и обращались к русским за пересмотром решения народного суда, русские обращались за фетвой. Колониальные чиновники обращались к экспертам по вопросам права из числа коренных жителей, чтобы прояснить конкретные положения шариата по тому или иному вопросу. При этом чиновники часто игнорировали тот факт, что исламское право нередко предполагало сосуществование нескольких различных точек зрения на один и тот же вопрос. В ответах муфтиев на запросы русских чиновников мы видим зарождение нового правового жанра. Здесь мусульманские правоведы облекали свои аргументы в форму, гораздо более экспрессивную, чем фетва, составленная по композиционным канонам; язык новой формы был понятнее для непосвященных, чем язык фетв. Тем не менее необходимость отчитываться перед колониальной администрацией в итоге отрицательно сказалась на независимости толкований муфтия. В целом разные муфтии могли выпускать принципиально различающиеся фетвы по одному и тому же спорному вопросу. Однако разнообразие взглядов представляло собой дополнительную сложность для русских, и колониальные власти стремились устранить любые конфликты интерпретаций, в результате чего некоторые правовые концепции оказывались более приоритетными, чем другие. И все же русским не удалось добиться установления единой мусульманской правовой доктрины, как не смогли они и кодифицировать шариат.
Исследование исламской юриспруденции Средней Азии XIX века в контексте более широкого ханафитского пространства требует соблюдения двух мер предосторожности. Во-первых, наши устоявшиеся практики потребления формируют то, как мы читаем тексты. Это означает, что один и тот же текст может быть прочтен и интерпретирован по-разному в разных местах, в разное время, в соответствии с разными традициями толкования. Количество различных традиций толкования мы можем оценить, взглянув на множество комментариев к юридическим сборникам, которыми руководствовались муфтии. Рассмотрим, например, сборники «Ал-Хидайа», «Мухтасар ал-Викайа» и «Ал-Фатава ал-Аламгирийа». В данных трех текстах отражены многолетние ханафитские юридические традиции, соблюдаемые в таких культурно различных регионах, как Ближний Восток, Средняя Азия и Южная Азия. Несмотря на региональные различия (в том числе связанные с правовой сферой), исследователи колониализма нередко наблюдают общие стратегии, характерные для политики империй. Одной из подобных стратегий был перевод на официальный язык империи подборки ханафитских текстов, выбранных почти случайным образом, в надежде облегчить понимание исламской правовой практики для колониальных чиновников, а также упростить и рационализировать ее. Знаменитый пример – «Ал-Хидайа»[752], сначала изданная в Британской Индии в английском переводе, а позже – в колониальной Средней Азии на русском языке[753]. Несмотря на то что «Ал-Хидайа» была широко распространена в Индии и Средней Азии, из множества комментариев очевидно, что мусульмане Средней и Южной Азии интерпретировали данный текст кардинально разным образом. Поэтому, говоря о ханафизме как едином комплексе правовых знаний, мы должны помнить о следующем: хотя во всей Азии, от Хайдерабада до Семипалатинска и от Герата до Кайсери, были в ходу одни и те же текстуальные юридические источники, мусульманские правоведы могли толковать их разным образом и выносить противоположные мнения по некоторым вопросам. Даже в пределах одного региона не все мусульманские правоведы имели одинаковое мнение об упомянутых стандартных руководствах, и указания текстов интерпретировались по-разному. Например, как нам известно, знаменитый бухарский ученый-правовед ‘Абд аш-Шакур, отец Садри Зиё, обращался к тексту «Ал-Хидайи» каждый раз, когда требовалось рассмотреть кандидатов на пост муфтия[754]. Кроме того, Ахмад ибн Хафиз ад-Дин ал-Барангави (1877–1930), татарский мулла, учившийся в Бухаре между 1901 и 1905 годами, в одной из работ выставляет «Ал-Хидайю» в несерьезном свете. В нижеприведенном эпизоде Барангави говорит устами казаха – жителя Бухарского эмирата:
Даже два мусульманских ученых с одинаковым образованием могли иметь разные взгляды на один и тот же юридический сборник. Важно уделить внимание этим различиям и выявить их причину, чтобы не помещать в основу нашего толкования мнимую общность интерпретативных диспозиций.
Во-вторых, нередко утверждается, что мусульманские правительства Мавераннахра занимались популяризацией ханафитской правовой доктрины как господствующего мазхаба в регионе. Например, Стивен Дейл замечает, что «в век Тимуридов и Самарканд, и Герат <…> привлекали всемирно известных ханафитских ученых»[756]. Стратегия продвижения ханафизма также прослеживается в политике Абулхайридов: например, Мухаммад Шейбани-хан (годы правления: 1501–1510) поручил ‘Али ал-Хорезми подготовить внушительный сборник фетв «Ал-Фатава аш-Шибанийа»[757]. Похожий сценарий мы видим через столетие: при правлении Аштарханидов появился авторитетный сборник фетв «Ваки‘ат-и дин-и джалали» авторства Мир-Хабибуллы, посвященный Субханкули Мухаммаду Бахадур-хану (годы правления: 1680–1702)[758]. Данная политика обретает отчетливые черты в более поздний период. В XIX веке появляется огромное количество источников. Заметим, что муфтиев назначали лично мусульманские правители: об этом свидетельствует множество дошедших до нас йарликов[759]. Кроме того, происходит постепенная «канонизация» исламских юридических текстов посредством перевода на персидский и чагатайский языки; в основном это касается позитивного права (фуру‘ ал-фикх)[760]. Однако что же отличает в данном аспекте правовую историю Средней Азии, если учесть, что те же тенденции мы наблюдаем во всем ханафитском мире? При правлении Османов и Моголов последователи ханафизма пользовались преимуществом по сравнению со сторонниками других правовых школ[761]. На Ближнем Востоке и в Южной Азии, где муфтии назначались государем[762], одобрение правителя наделяло определенные правовые тексты авторитетом[763].
Ввиду описанного сходства Гай Бурак утверждает, что эволюцию ханафитского мазхаба на Ближнем Востоке и в Средней Азии в послемонгольский период определяла политика правящих династий, регулировавших структуру и теоретические основы мазхаба[764]. Аргумент Бурака базируется на том, что ханская власть ограничивала свободу интерпретации юридических текстов муфтиями. Данное предположение, возможно, верно для Османской империи, где «ханафитская доктрина <…> была превращена в сборник решений, не допускающих различных толкований и готовых к применению в казийских судах»[765]. Однако это утверждение сложнее применить к Средней Азии, так как нет оснований предполагать, что механизмы ханафитской правовой практики в данном регионе отражали монопольный взгляд правящей династии. Действительно, государи иногда заказывали[766] и/или лично составляли сборники фетв: например, Шахмурад (годы правления: 1785–1800) написал сборник «Фатава-и ахл-и Бухара», а эмир Хайдар (годы правления: 1800–1826) является автором сборника «Ал-Фава’ид ал-алфия»[767]. Однако подавляющее большинство сборников фетв было составлено профессиональными правоведами, работавшими автономно[768] или в сотрудничестве с коллегами[769]. В обоих случаях правоведы составляли сборники не по поручению правителя, а по личной инициативе.
Бурак приводит еще одно свидетельство вмешательства государства в работу правоведов. Исследователь отмечает, что начиная с тимуридского периода правоведы назначались на судебные должности в соответствии с иерархией, во главе которой стоял шайх-ал-ислам[770], обладающий «полномочиями по надзору за компетентностью назначенных им правоведов»[771]. До нас дошел йарлик эры Аштарханидов, согласно которому в Самарканде титул шайх-ал-ислам подразумевал обязанность по надзору за юридическими делами в городе[772]. Однако нет свидетельств, что носители данного титула и в более поздние периоды пересматривали и подвергали цензуре решения подчиненных им консультантов по вопросам права. Говоря о должности шайх-ал-ислама в позднетимуридский период, Беатрис Форбс-Манц замечает: «Практически не встречается указаний на то, что данный пост каким-либо образом способствовал укреплению влияния правящей династии. Это была почетная должность»[773]. Данное утверждение верно и для периода, непосредственно предшествующего русскому завоеванию. К примеру, в Ташкенте шайх-ал-ислам мог выступать в качестве главного управляющего всех вакфов (мутавалли-баши) области, однако не выполнять никаких юридических обязанностей[774]. Записи шариатских судов демонстрируют, что тяжущиеся стороны регулярно обращались за правовыми заключениями к муфтиям по своему выбору, таким образом маневрируя в юридическом пространстве, где государство почти не имело возможности навязать какие-либо нормы поведения. Чтобы лучше понять, как работала ханафитская юриспруденция, недостаточно указать на практики культурного покровительства, осуществляемые муфтиями. Необходимо также изучить повседневную деятельность этих улемов.
Настоящая глава состоит из нескольких разделов. Первый раздел содержит краткое описание основных правил композиции, которых придерживался правовед, составлявший фетву. Второй раздел представляет обзор институциональной структуры, в рамках которой участники судебного разбирательства могли получить (или не получить) фетву. В третьем разделе приводится несколько примеров применения фетв. Четвертый раздел посвящен тому, как фетвы рассматривались в ходе судебного разбирательства. Наконец, в пятом разделе рассматривается появление нового юридического жанра, а именно – письменного заключения колониальной администрации по конкретным вопросам исламского права.
1. Как написать фетву
В Средней Азии XIX века до российского завоевания любой участник судебного разбирательства мог обратиться к муфтию за правовым заключением (фетвой) и предоставить ее суду в качестве аргумента в свою пользу. Как и в других областях мусульманского мира[775], в Средней Азии должность муфтия являлась ключевой для судопроизводства[776].
Зачем участникам судебного разбирательства нужны были фетвы? Когда спор доходил до казийского суда, стороны были обязаны представить казию правовое заключение, которое подтверждало бы истинность их претензий. Данный документ необходимо было получить быстро и принести в суд в течение трех дней[777]. За фетвами можно было обратиться к любому специалисту по исламской юриспруденции, готовому оказать данной стороне поддержку в суде. Задача этого специалиста была непроста. На основе позиции клиента он должен был изложить по всем правилам суть судебного дела (араб. мас’ала); далее он формулировал доктринальный вопрос (араб. истифта’) и излагал юридический взгляд на проблему, подкрепляя его цитатами из авторитетных источников. Результатом данной работы являлся текст, в местном юридическом языке имеющий название ривайат («цитата»). Ривайат состоял из двух частей. Первая составлялась на персидском или чагатайском языке; здесь описывалась суть дела и вопрос, требующий ответа. Во второй части приводились цитаты из авторитетных мусульманских правовых источников, как правило на арабском языке. Далее тяжущаяся сторона показывала ривайат нескольким муфтиям[778] и просила их ответить на поставленный вопрос. Если в основе предлагаемого в ривайате взгляда на проблему, по мнению муфтиев, действительно лежали авторитетные цитаты из общепризнанных источников, то муфтии скрепляли документ личной печатью и дописывали в него заключение по вопросу, то есть, собственно, фетву: «да, это так» (перс. башад, чаг. булур) (см. ил. 7).
Данную фетву тяжущаяся сторона приносила в суд и отдавала на рассмотрение казию и другим правоведам.
Первая часть текста представляет собой краткое описание судебного дела. Два брата и сестра унаследовали от матери двор. Один из наследников заявил, что двор принадлежит лично ему, поскольку он якобы купил его у матери, пока та была жива. Заявитель пришел в суд, где казий, обратившись к исламскому подходу к выведению доказательств, потребовал предоставить доказательства в поддержку заявленного утверждения. Истец продемонстрировал документ о покупке двора. Ответчики отказали брату в удовлетворении иска, подвергнув сомнению подлинность документа. После этого судья попросил стороны, участвующие в разбирательстве, получить фетву по данному вопросу. Приведенный текст представляет собой перевод ривайата, принесенного ответчиками в суд на рассмотрение. Правоведы вынесли заключение в пользу ответчиков: фетва гласит, что документы не имеют доказательственной ценности в суде, а казиям следует полагаться исключительно на устные показания свидетелей. Во второй части приведены четыре цитаты, служащие правовыми аргументами в поддержку текста в первой части.
Фетва представляет собой уникальный жанр юридического текста. Порядок составления фетвы определялся в рамках развивающегося дискурса этикета составления таких документов. Наиболее важную роль в данном дискурсе играл правовед, который обращался за ответами к тем или иным авторитетным источникам. Выбор источников происходил в соответствии с системой классификации доктринальных текстов по степени их авторитетности (тасниф), причем в основе данной классификации лежала идея о преобладающей, наиболее распространенной точке зрения (тарджих). Иными словами, чтобы выпустить фетву, муфтию требовалось выбрать самое подходящее авторитетное заключение по данному вопросу из тех, что сохранились до его дней. Как же муфтии выбирали нужный источник, если к XIX веку накопилось великое множество трудов по мусульманской юриспруденции? Существовала некоторая иерархия текстов, однако ее было недостаточно. Обнаруживая различные мнения авторов по одному и тому же правовому вопросу, муфтий был вынужден выяснять, какая из точек зрения является преобладающей. Он изучал характеристики (ма‘лама) правовых заключений, написанные более ранними правоведами, и таким образом полагался на установленную иерархию юридических мнений[783]. Это означает, что «качество» фетвы всецело зависело от способности муфтия идентифицировать преобладающую точку зрения по данному вопросу и должным образом процитировать соответствующие источники. Однако не следует недооценивать сложность толковательных и юридических задач, стоящих перед теми, кто составлял ривайаты. Они были обязаны не просто выбрать правильные цитаты, но и установить доктринальный принцип, который мог бы помочь разрешить конкретную проблему – разумеется, в пользу того, кто запросил фетву.
Бухарский казий ‘Ибадаллах ибн Ходжа ‘Ариф ал-Бухари, автор трактата «Рисала-йи Хабибиййа», с которым мы познакомились в главе 3, следующим образом иллюстрирует данный ход работы[784]. Он вводит абстрактную фигуру правоведа, которого следует научить, как среди множества мнений выделить наиболее авторитетное. ‘Ибадаллах пишет:
‘Ибадаллах объясняет, что авторитетные тексты, с которыми обязан консультироваться муфтий, составляя фетву, складываются в особую иерархию:
Объясняя иерархию правовых источников, на основе которых муфтиям надлежит составлять заключения, ‘Ибадаллах приводит правила, определяющие вертикаль передачи экспертных мнений по различным юридическим вопросам. Данные правила предполагали, что муфтии конца XVIII века не могли при составлении фетв опираться на цитаты напрямую из Сунны или трудов первых правоведов ханафитского мазхаба (Абу Ханифы, Абу Юсуфа, Мухаммада Шейбани)[794]. Таким образом, ‘Ибадаллах утверждает, что муфтий является толкователем права, который лишь придерживается устоявшегося взгляда, предлагаемого мазхабом. Спустя столетие Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни объясняет, что само слово «муфтий» следует толковать как «последователь» (мукаллид) выдающихся правоведов некоторого мазхаба. Поэтому муфтий, выпуская фетву, обязан придерживаться устоявшейся иерархии правовых источников при выборе цитат. Он не имел права составлять свой сборник фетв или использовать новые сборники (джунг[795]). Иными словами, такие среднеазиатские правоведы, как ‘Ибадаллах и Мир Раби‘, категорически исключали вероятность того, что муфтии в регионе могли выносить правовые заключения на основе независимого юридического рассуждения (иджтихад)[796].
2. Как получить фетву?
Получение ривайата в Средней Азии XIX века не представляло особых сложностей, так как создание подобных текстов входило в перечень услуг, предлагаемых выпускниками медресе. Сам текст, как правило, составлял писец (мухаррир), служащий при суде или при муфтии. Задачей писца было перевести слова клиента на юридический язык и сформулировать риторический вопрос, предполагающий утвердительный ответ. Писец также вписывал на поля документа нужные цитаты. Муфтию нужно было лишь приложить к документу печать, если он был согласен с позицией, выраженной в тексте. Процесс создания ривайата продемонстрирован на ил. 10. Здесь мы видим неоконченный ривайат, который был найден в Бухаре во время научной экспедиции 1940 года, возглавляемой этнографом и лингвистом Михаилом Андреевым[797]. На документе отсутствуют печати муфтиев. По неизвестной причине переписчик добавил к тексту неожиданную фразу, которая, впрочем, объясняет многое: «Ишан Ахунд составил этот ривайат на основе копии, предоставленной писцом [аз нусха-йи мухаррир]. Ишан Ахунд приложил свою печать к ривайату для Муллы Фулада и передал [ему этот ривайат]»[798]. Из дописанного следует, что ривайаты не были уникальными текстами, написанными муфтиями лично. Составление ривайатов было повседневной рутиной, которой занимались рядовые клерки.
Согласно бухарским источникам, муфтии часто снабжали мухарриров бланками, на которых уже были проставлены печати и на которые необходимо было просто вписать нужный ривайат[799]. Стоимость данной услуги составляла два таньга за подготовку самого текста (мирзайана) и еще пять таньга за печать (ак мухр)[800]. Очевидно, печати наделяли ривайат юридической силой; чем больше на этом документе было печатей, тем выше была вероятность выиграть дело. Печати также отражали властные отношения между правоведами одного города. Например, в городе Насаф (совр. Карши) по заведенному обычаю (ба-дастур-и кадим) каждый муфтий должен был отдать ривайат верховному правоведу (а‘лам) на печать, прежде чем передать документ ответчику. Казии не имели права рассматривать в суде ривайаты, на которых не стояло этой печати[801]. Если учесть, что термин «а‘лам» был распространен по всей Средней Азии[802], можно предположить, что практика предварительной передачи юридических заключений на рассмотрение верховных правоведов существовала и за пределами Бухарского эмирата. Записи периода, предшествующего российскому завоеванию, демонстрируют, что в различных областях Средней Азии одобрение верховного правоведа было необходимым условием для успешного выпуска фетвы. Следующая бухарская грамота о назначении а‘ламом позволит нам понять, насколько решающую роль играла печать а‘лама в оформлении фетвы. Читатель отметит, насколько значительную роль играл ханский дворец в определении иерархии специалистов-правоведов в исламском юридическом поле:
В некоторых случаях участники разбирательства не могли заверить ривайат печатью верховного правоведа. К примеру, если ответчиком выступал известный в округе специалист по правовым вопросам, истцу было непросто убедить его коллег встать на сторону обвинения. Об одном таком случае мы узнаем из решения съезда казиев, по поручению колониальной администрации пересматривавшего дело против Мухитдина Ходжи. Данный иск, поданный по злому умыслу, рассматривался в главе 2; дело кончилось тем, что истец публично раскаялся в своем поступке перед судом. Из текста решения съезда очевидно, что на ривайате, который истец предоставил суду как доказательство в свою пользу, не было печатей городских правоведов. Таким образом, документ имел меньшую юридическую силу, чем ривайат, предоставленный другой стороной. Вот как ташкентские правоведы разъясняют суть дела:
Получив ривайат ‘Абд ал-Каримджана, ташкентские муфтии, прежде чем поставить печати, несомненно, заинтересовались личностью ответчика. Когда же правоведы узнали, что ответчик – Мухитдин Ходжа, они отказались прикладывать печати к ривайату истца. Похожее дело имело место десять лет спустя, когда женщина по имени ‘Алия Пача предприняла попытку отобрать у Мухитдина Ходжи право опеки над ее несовершеннолетними детьми. ‘Алия Пача так и не добилась слушания в народном суде, поскольку, как она позже жаловалась русским властям, «на наш ривайат ни один аглям [а‘лам], ни один муфтий печати своей не приложили из боязни от Мухитдина Ходжи»[805]. Отсюда мы понимаем, как среднеазиатские правоведы читали ривайаты: без положительного ответа муфтиев (который и называется фетвой в предыдущей цитате) и их печатей ривайат практически не имел доказательной силы в суде.
В данном разделе я рассмотрел основные механизмы выдачи фетв. Тем не менее осталось множество вопросов: как в этой системе можно было стать верховным правоведом, завоевать репутацию и авторитет? Представляется, что лишь правительственный указ мог определить положение того или иного правоведа в иерархии. Однако как добиться выдачи такого указа? Вступали ли правоведы в публичные диспуты между собой, чтобы получить высокую должность? Помимо этого, как я объяснил выше, все фетвы, используемые в суде, должны быть скреплены печатями верховных правоведов. Если это так, то в каких случаях составляли фетвы «обычные» муфтии? Лишь в тех случаях, когда они хотели пополнить свой личный сборник фетв или других юридических документов (джунг)? И что происходило, если истец и ответчик приходили в суд с ривайатами, где артикулировались противоположные мнения, и оба документа были при этом заверены печатями верховных правоведов? Суд был вынужден отдавать предпочтение тому или иному муфтию, что могло привести к непредвиденным последствиям для репутации правоведов в долгосрочной перспективе. И здесь мы вновь видим, как государство, а точнее, назначенные государством служащие, оказывают влияние на исламское юридическое поле.
3. Кому необходимы фетвы?
Проведем краткий анализ обстоятельств, в которых группы или отдельные лица обращались за юридическими заключениями в Средней Азии XIX века. Это позволит нам прояснить некоторые схемы текстуального потребления, характерные для фетвы как композиционного жанра. Рассмотрение всех возможностей и случаев, в которых выдавались мусульманские юридические заключения, выходит за рамки этой книги. Тем не менее я надеюсь ниже продемонстрировать несколько примеров применения фетв.
Последние научные работы все чаще ссылаются на узбекские частные собрания рукописей, где среди прочих жанров обнаруживаются генеалогические древа (араб. шаджара, перс. насаб-наме) и фетвы[806]. Фетвы по многим делам были оформлены по инициативе потомков того или иного рода, составлявших генеалогическое древо семьи или же получивших в наследство связанные с этим документы. Среди недавно опубликованных материалов из Ферганской долины имеются документы, ныне принадлежащие сообществу, ведущему, по заявлению его членов, свое происхождение от аббасидского военачальника Кутейбы ибн Муслима, покорившего Мавераннахр в начале VIII века. Среди данных документов были найдены одна шаджара и несколько фетв[807]. По всей видимости, данные фетвы были оформлены по следующим причинам. Во-первых, они выступали в качестве инструмента подтверждения юридической действительности шаджары, так как в тексте фетв указано, что генеалогическое древо следует рассматривать как доказательство, принимаемое судом. Такой ход должен был обеспечить группе потомков обязательный почет и уважение со стороны соседей[808]. Во-вторых, фетва была призвана подтвердить, что группа потомков владеет некоторыми землями на праве откупа. Таким образом, юридическое заключение обязывало местного носителя власти предоставить им это право[809]. Подобные фетвы могли сыграть решающую роль в жизни семьи во времена политических изменений, когда необходимо было убедить нового правителя восстановить прежние налоговые привилегии[810]. В-третьих, такие документы помогали легитимировать с точки зрения шариата практику присвоения семьей даров (назурат/садакат/хадайа) с мазара святого[811]. Соответственно, фетва предупреждала любую критику в отношении данной группы потомков. Люди, ведущие происхождение от святых, нередко становились хранителями (шайхами) мазара и зарабатывали на жизнь, убеждая верующих пожертвовать деньги мазару. С точки зрения некоторых среднеазиатских правоведов, добровольное жертвование денежных средств шайхам было неправедным делом, так как те отвечали не за духовную, а за более прозаическую жизнь мазара; люди же совершали пожертвования в надежде, что шайх походатайствует за них перед святыми или самим Аллахом. Данный вопрос c древних времен являлся предметом дискуссии среди правоведов. Истинная природа данной дискуссии ярче всего проявилась в начале XX века, когда подношения шайхам стали предметом, затрагивающим общественные интересы. В ташкентский журнал «Ал-Ислах», выпускавшийся группой местных правоведов, между 1915 и 1917 годами[812] поступило несколько обращений за фетвами. Например, в 1916 году один ходжентский муфтий спрашивает: «Если потомки святых (ходжа ва тура) и суфийские шайхи требуют от учеников (мурид) подношений (назр), и последние совершают подношения в надежде на спасение [после смерти] (наджат), правильно ли это?»[813] В ответ редакторы опубликовали следующую фетву:
Перед нами случай, когда подношения присваиваются группой потомков святого и, по всей видимости, становятся частью вакфного имущества[817]. Прямая вовлеченность групп потомков в управление вакфами представляет собой еще одно социальное поле, стимулировавшее юридическую мысль муфтиев и породившее множество фетв. Нередко встречаются фетвы, в которых вновь утверждаются условия (шурут) того или иного вакфа. Например, с помощью фетвы правоведы могли придать дополнительную юридическую силу популярному условию вакф-наме – повторно указать, что место мутаваллия предназначено для одного из членов семьи[818]. Аналогичным образом, шайх – хранитель мазара мог обратиться за фетвой для подтверждения права распоряжения доходом с земель, принадлежащих вакфу в поддержку мазара[819]. Данное наблюдение, связанное со сценариями применения фетв, призывает нас пристально изучить отношения между фетвами и договорами.
Договоры в широком смысле представляют собой один из самых многочисленных юридических жанров, которые мы находим в среднеазиатских частных собраниях документов. В регионе необыкновенно часто встречаются договоры, составленные на персидском и чагатайском языках по правилам юридических руководств. Документы этого типа можно найти не только в крупных городских архивах, но и в таких отдаленных областях, как сельская местность Каракалпакстана. Правоведы оставили множество комментариев на тему юридической силы договора. Это связано с тем, что договоры, как и другие правовые документы, мог легко получить любой человек, способный оплатить услуги писца; соответственно, нередки были случаи подделки. Отношение мусульманских правоведов к договорам также осложняется тем, что исламское право изначально признавало бóльшую доказательную силу за устным свидетельством (байина) очевидцев, чем за письменными доказательствами (худжджа)[820]. В ранний период формирования исламского права правоведы считали, что письменные документы не добавляют определенности картине дела, и наделяли документальные свидетельства меньшей доказательной силой, чем устные рассказы очевидцев. При этом нам известно, что во всем мусульманском мире, включая Среднюю Азию, казии на практике принимали юридические документы в качестве убедительного доказательства по делу (далил/бурхан)[821]. Однако наряду с этим фактом существует авторитетная юридическая традиция, которая скептически относится к применению письменных текстов в судебном контексте. Ниже я проведу анализ трех дел, где фигурировали фетвы, связанные с договорным правом.
Первое дело демонстрирует, как можно использовать заключение правоведа, чтобы подтвердить действительность существующих договоров, защититься от попыток их нарушения и наделить их обязательной юридической силой. Истец по имени Ахмад-бек сдал в аренду половину рисового базара, пожалованного ему в пользование государем (муста’джар аз падшахи-йи хвуд). Арендатором был некий Тилу-бай, а сумма аренды составляла 1750 таньга за шесть месяцев. В течение двух месяцев Тилу-бай получал доход с арендованной собственности. Не имея перед собой никаких юридических препятствий (аз гайр-и ‘узр-и шар‘и), которые могли помешать выплатить арендную плату, Тилу-бай решил нарушить договор (иджара-и мазкура ра фасх минамайам) и отказался платить. Мы с уверенностью можем предположить, что вследствие этого Ахмад-бек и подал в суд на Тилу-бая. Истец предоставил суду следующую фетву (приводится фрагмент):
Народный судья, разбиравший дело, по-видимому, усмотрел в данной фетве и в позиции Ахмад-бека определенную юридическую силу. Иным образом было бы трудно объяснить, почему Тилу-бай позже все же признал, что обязан уплатить Ахмад-беку долг по арендной плате за половину рисового базара. Тилу-бай взял на себя обязательство уплатить сумму четырьмя траншами в рублях: по 300 рублей первые три месяца и 250 рублей в четвертый месяц[827]. Чтобы обеспечить юридическую силу (сиххат) договора, Ахмад-бек попросил казия оформить соответствующее решение (хукм). Данный документ был составлен на основе признания должника (аз ру-йи икрар) и ривайата истца (аз ру-йи ривайат)[828].
[751] Ни проект Положения 1867 года, ни Положение 1886 года не определяли статуса муфтия в народных судах, поскольку представлялось, что народные суды должны работать параллельно с российскими имперскими судами. Таким образом, игнорировалась важная функция муфтия, которую он выполнял в исламской правовой практике. Мусульманские судебные органы мгновенно отреагировали на отсутствие упоминания о муфтиях в новом законодательстве. В начале марта 1868 года ташкентские казии подали прошение колониальным властям с просьбой включить муфтиев в число служащих народного суда. Русские согласились и поручили каждому казию лично выбрать эксперта по вопросам права для работы в суде: ср. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 452. Л. 1–3. При этом каждая кандидатура на должность муфтия утверждалась колониальными властями. См., например, о назначении ташкентских муфтиев в 1884 году: ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2396. Л. 1–5.
[752] Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley: University of California Press, 1998. Р. 70; Morrison A. Russian Rule in Samarkand, 1868–1910… Р. 275–276.
[753] Русское переложение «Ал-Хидайи» основано на английском переводе Чарльза Гамильтона, опубликованном в 1791 году. См.: Хидая. Комментарии мусульманского права / Ред. и пер. Н. И. Гродеков. Ташкент, 1893. Т. 1–4.
[754] О том, как проходило рассмотрение кандидатур на должность муфтия, см.: ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 11. Л. 5.
[756] Dale S. The Later Timurids c. 1450–1526 // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Eds N. di Cosmo et al. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 207.
[757] См. гл. 1, с. 130, сн. 3. См. также: McChesney R. Waqf in Central Asia: Four Hundred Years in the History of a Muslim Shrine, 1480–1889. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991. Р. 5.
[758] Рукопись: Ташкент. ИВАНРУз. № 9019. Описание в СВР: Т. VIII. С. 329.
[759] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum.
[760] В программу мавераннахрских медресе входила такая книга, как «Мухтасар ал-викайа фи маса’ил ал-Хидайа» (также известная как «Ан-Нукайа»), автор ‘Убайдуллах ибн Мас‘уд ибн Тадж аш-Шари‘а ал-Махбуби ал-Бухари. Книга приобрела такую популярность в регионе, что хорезмские ханы потребовали перевести на местный язык комментарий (шарх) к ней. При правлении Абулгази Бахадур-хана (годы правления: 1644–1663) на персидский был переведен комментарий некоего Дамуллы Мухаммада Салаха (XVI век). По повелению Мухаммада Рахим-хана Фируза (годы правления: 1864–1910) на чагатайский язык был переведен комментарий ‘‘Абд ал-‘Али бин Мухаммада ал-Хусейна ал-Бирджанди (ум. 1525) к «Ан-Нукайе». См.: Ėrkinov A., Polvonov N., Aminov H. Muhammad Rahimkhon II Feruz Kutubkhonasi Fehristi (Khorazmda kitobat va kutubkhonachilik tarikhidan). Tashkent: Yangi Asr Avlodi, 2008. Р. 208; Idrisov A., Muminov A., Szuppe M. Manuscrits en écriture arabe du Musée regional de Nukus… Р. 108–109. Нам также известен еще один хорезмский перевод фикха. В Библиотеке рукописей Института археологии и этнографии каракалпакского отделения Узбекской Академии наук находится трактат XIV века под заглавием «Рисала ал-машру‘ат ва гайр машру‘ат» (также известная под названиями «Маталиб ал-мусалли» и «Фикх ал-Кайдани») на арабском языке с чагатайским подстрочником (рукопись R-320). Помимо того, до нас дошел персоязычный комментарий к «Ан-Нукайе»; он хранится в библиотеке рукописей г. Нукуса. См.: Idrisov A. et al. Op. cit. Р. 134.
[761] Hallaq W. An Introduction to Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 80.
[762] Walsh J. R. Fatwā ii: Ottoman Empire // The Encyclopaedia of Islam / Eds P. Bearman et al. Leiden: Brill, 1991. Vol. II. P. 866–867.
[763] Об Индии при Моголах см.: Alam M. Shari‘a and Governance in the Indo-Islamic Context. Р. 216–245; Khalfoui M. Together but Separate: How Muslim Scholars Conceived of Religious Plurality in South Asia in the Seventeenth Century // BSOAS. 2011. Vol. 74. № 1. Р. 87–96.
[764] Burak G. The Second Formation of Islamic Law… Р. 579–602.
[765] Peters R. What Does It Mean to Be an Official Madhhab? Hanafism and the Ottoman Empire // The Islamic School of Law: Evolution, Devolution, and Progress / Eds P. Bearman, R. Peters, F. E. Vogel. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. Р. 147.
[766] Представляется, что эмир Хайдар особенно высоко ценил труд по мазхабу «Мабсут», который он поручил скопировать нескольким хорезмским переписчикам. См.: Мактубат-и Амир Хайдар ба Мухаммад Хаким Бий. Ташкент. ИВАНРУз. № 2120. Л. 20а, 26б, 31б.
[767] Амир Хайдар ибн Амир Шахмурад. Ал-Фава’ид ал-алфия. Ташкент. ИВАНРУз. № 2434/IV. См.: СВР. Т. VI. С. 457.
[768] «джами‘-и ривайат-и ма‘мула ра джам‘ карда-анд ва гайр-и ма‘мула ра зикр на-карда-анд ва на-аварда-анд. См.: Кази ‘Азизан. Сиздах гандж»: Ташкент. ИВАНРУз. № 2574/IV. Л. 357а. Анонимный труд датируется первой половиной XVI века, периодом правления Убайдуллы-хана (1533–1539). См.: СВР. Т. VIII. С. 322.
[769] «ба‘зи аз хуллан ва дустан аз ин камина илтимас карданд ки джам‘ карда шавад дар ‘илм-и фикх ба‘зи аз масаил-и мутадавила ра бинабар мултамас-и ишан джам‘ карда шуд ба‘зи аз ваки‘ат-и заман-и худ ра мубтани ба-ривайат-и му‘тамида аз кутуб-и му‘табара ва тасмийа карда шуд анра ба-фаваид-и самарканди та мубтадийан аз у файида гиранд». См.: Мухаммад ибн Баба’ ас-Самарканди. Ал-Фатава ас-самаркандийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 3132/I. Л. 4б. Данный труд датируется 1023/1614 годом, см.: СВР. Т. VIII. С. 320.
[770] См.: Мирза Бади‘ Диван. Маджма‘ ал-аркам («Предписания фиска»). (Приемы документации в Бухаре XVIII в.) / Ред., пер. А. Б. Вильданова. М.: Наука, 1981. С. 87а. Надежность этого источника, впрочем, оспаривает Ю. Брегель: Bregel Y. The Administration of Bukhara under the Manghits and Some Tashkent Manuscripts. Papers on Inner Asia 34. Bloomington, IN: Research Institute for Inner Asian Studies, 2000.
[771] Burak G. The Second Formation of Islamic Law… Р. 592.
[772] «ва ривайат ки муфтийан ми-нависанд ба-тавакку‘-и у расанад»: Урунбаев A., Джураева Г., Гуломов С. Каталог среднеазиатских жалованных грамот из фонда Института востоковедения им. Абу Райхана Беруни Академии наук Республики Узбекистан. Halle/Saale: Orientwissenschaftliches Zentrum der Martin-Luther-Universität Halle-Wittenberg, 2007. Док. 101.
[773] Forbes Manz B. Power, Politics and Religion in Timurid Iran. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. Р. 214.
[774] ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 1. Л. 7. Кокандская грамота о назначении человека по имени Ишан-Ай Ходжа на должность шайх-ал-ислама датируется 1279/1862–1863 гг.
[775] Heyd U. Some Aspects of the Ottoman Fetvā // BSOAS. 1969. Vol. 32. № 1. Р. 56.
[776] Грамота о назначении на должность судура и а‘лам-и ‘аскари, выданная бухарским правителем Мухаммадом Рахим-ханом I в 1758–1759 годах, обязывает казиев ханских войск при разборе дел ссылаться на фетвы назначаемого лица (казийан-и му‘аскар-и ‘али дар мурафа‘ат ва махкумат-и хвудха тавки‘-и фатва-йи у ра му‘табар дананд): ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 25.
[777] Заключение по делу о запоздалом предоставлении фетвы суду. ЦГАРУз. Ф. I-126. Оп. 1. Д. 1729. Л. 8. Данным примером я обязан Джеймсу Пикетту.
[778] «ривайат писал Мулла Ходжа Аглям по инициативе Ходжибек Махзума Мулла Салихбекова, который разносился по домам аглямов и муфтиев, для приложения печатей»: Доклад военному губернатору Сыр-Дарьинской области. 01.08.1883. ЦГАРУз. Ф. I-36. Оп. 1. Д. 2273. Л. 2.
[783] «Характеристика – знак преобладания» (ма‘лама ‘аламат-и тарджих аст): Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 405a.
[784] Джами‘ ал-ма‘мулат. Ташкент. ИВАНРУз. № 6196/I.
[794] Там же. Л. 11а–11б.
[795] Мир Раби‘ ибн Мир Нийаз Ходжа ал-Хусейни. Рисала-йи рахманиййа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9060/XII. Л. 404а–404б. Термин «джунг» используется с XVII века для обозначения юридических сборников, содержащих, помимо фетв, еще множество различных жанров правовых документов (в основном копии): например, исковые заявления (махзары) и трактаты (рисалы). Джунги часто напоминают альбомы для вырезок; неясно, как именно правоведы их использовали в работе.
[796] Подробнее об иджтихаде см.: Sartori P. Ijtihād in Bukhara: Central Asian Jadidism and Local Genealogies of Cultural Change // JESHO. 2016. Vol. 59. № 1–2. Р. 193–236.
[797] Акрамова К., Акрамов Н. Востоковед Михаил Степанович Андреев… С. 154.
[798] ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 17a.
[799] Садр ад-Дин ‘Айни. Бухара инкилабининг та’рихи. С. 53.
[800] Юсупов М. С. Суд в Бухаре… Л. 20–21. См. серьезную критику данной практики как противозаконного нововведения (бид‘ат): Мухаммад Икрам муфти. Рисала дар байан-и бид‘ат-и машшура ма‘ хикайат-и ‘арабийа. Бухара: Кари ‘Абд ал-Вахид Бухари, 1330/1911. Ташкент. ИВАНРУз. № 3144 (литогр.) Л. 53: «ак мухр-и муфтийан ки ба-кагаз-и сафид-и би-хатт ва би-хукм ва би-да‘ва мухр микунанд агар мигуйанд ки ин мухр кардан хукм нист бас ин мухр чист ва агар гуйанд хукм аст хукм ба-чист ва ба-кист».
[801] ЦГАРУз. Ф. R-2678. Оп. 2. Д. 177. Л. 27. Высочайший приказ (хукм-и хумайун) бухарского эмира. Печать неразборчива; по всей вероятности, вторая половина XIX века. По мнению М. С. Юсупова, печать а‘лама на ривайате о мере наказания наделяла документ юридической силой. См.: Юсупов М. С. Суд в Бухаре… С. 34.
[802] В 1865 году в Ташкенте работало более десятка верховных правоведов (а‘ламов): ЦГАРУз. Ф. I-164. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.
[805] Прошение начальнику г. Ташкента. 02.07.1896. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 6226. Л. 34 об.
[806] Kawahara Y. Private Archives on a Makhdūmzāda Family in Marghilan. Tokyo: Department of Islamic Area Studies, Center for Evolving Humanities, Graduate School of Humanities and Sociology, University of Tokyo, 2012.
[807] Краткое описание данных документов приведено в следующем источнике: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile) / Eds J. Sugawara, Y. Kawahara. Tokyo: Research Institute for Languages and Cultures of Asia and Africa, Tokyo University of Foreign Studies, 2006. Vol. 1. Более подробное описание см.: Бабаджанов Б. Кокандское ханство: власть, политика, религия. Везде, особ. с. 691–695. Мои краткие замечания о создании данных фетв по большей части основываются на работе Бабаджанова, однако учитывают и мои личные наблюдения. Я не согласен с некоторыми утверждениями Бабаджанова по поводу данных документов. Во-первых, на с. 692 он ссылается на хадис внизу родового древа, переведенный на персидский язык (документ WT-QM-01). Исследователь заявляет, что данная цитата представляет собой ривайат – «документ с цитатами из известных юридических сборников», то есть фетву. Однако приведенная цитата не могла лежать в основе правового заключения. Здесь нет ни вопроса (истифта’), ни ответа на него. Данную цитату следует читать как общепринятую формулу, указывающую, что генеалогическое древо данной группы потомков является верным и действительным, а следовательно, любому мусульманину следует выказывать им уважение (дар анча саййид-и сахих ан-насаб ра бар джами‘-и мусалманан икрам ва ихтирам-и ишан ваджиб-аст). Ср. документы под номерами WT-QM-02-9 (с. 97) и WT-QM-03-3 (с. 84). Что касается документа WT-QM-01, то автор ссылается на то, что существует решение казия по данному вопросу, однако мы не смогли его найти. На с. 693 Бабаджанов принимает за фетву документ о нотариальном заверении генеалогического древа, скрепленный восемью печатями, однако не содержащий никаких юридических заключений. В сн. 1 на с. 693 автор утверждает, что при чтении данных документов возникает впечатление, что их составители пытались «подражать» форме фетвы. Однако нет никаких причин предполагать, что данные правовые заключения имели меньшую юридическую силу, чем другие документы, оформленные мусульманскими казиями, или же вовсе представляли собой имитацию.
[808] «шаджара-и мазкура бар ин-мазмун худжджат-и шар‘ийа буда ‘иззат ва ихтирам тавкир ва икрам-и садат-и мазкурин бар каффа-и инам лазим башад»: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 84 (WT-QM-03-3). Очевидно, фетвы могли служить средством, позволяющим добиться уважения людей, их читающих. Нередко шаджары предварялись правовым заключением, согласно которому всякий, кто отказывается проявлять уважение к людям высокого происхождения, подлежит наказанию (та‘зир) 39 ударами плетью. См.: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 3. Р. 150 (WT-MS-01-06), 157 (WT-MM-01-06); Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 668. Самаркандские фетвы содержат больше ссылок на юридические источники, чем ферганские.
[809] «ва низ ишан мусриф-и харадж башанд ваджиб башад бар ман лаху ал-вилайа ки харадж-и арази-йи ишан ра ба-ишан гузаранд»: Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 84 (WT-QM-03-3), 96–97 (WT-QM-02-9/10).
[810] Dağyeli J. E. By Grace of Descent: A Conflict between an Īšān and Craftsmen over Donations // DI. 2012. № 88. Р. 279–307.
[811] Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 1. Р. 88 (WT-QM-02-18), 72 (WT-QM-03-15), 68 (WT-QB-02). Последняя фетва, в отличие от двух других, является оригиналом, а не копией, прикрепленной к свитку с генеалогическими древами.
[812] А. Х. Д. Мас’ала: Су’ал-Джаваб // Ал-Ислах. 1915. № 5. С. 146–147; Чимкинтлик Мулла Иргаш Салих Назар-угли-дан су’ал // Ал-Ислах. 1915. № 16. С. 291–292; Намангандан Низам ад-Дин Ходжа Сайф ад-Дин Ходжа-угли тарафиндан су’аллар // Ал-Ислах. 1916. № 5. С. 153.
[813] Впервые в русском Туркестане данный вопрос был поднят в работе Дукчи Ишана «‘Ибрат ал-Галифин» (1311/1893–1894). Автор критикует потомков святых (ходжа, тура, саййид) за то, что они «охотятся за учениками» (шикар-и мурид) и выпрашивают у них деньги. См.: Бабаджанов Б. М. Дукчи Ишан и Андижанское восстание 1898 г. // Подвижники ислама: культ святых и суфизм в Средней Азии и на Кавказе / Ред. С. Н. Абашин, В. О. Бобровников. М.: РАН, 2003. С. 257.
[817] Документ WT-QB-02 говорит о конкретном вакфе и, в частности, о том, что роль управляющего (тавлийат) этого вакфа должен занимать кто-то из членов семьи (авлад).
[818] Mazar Documents from Xinjiang and Ferghana (Facsimile). Vol. 3. Р. 99 (WT-KT-17).
[819] Ibid. Р. 100 (WT-KT-16).
[820] Schacht J. An Introduction to Islamic Law. Р. 18, 82.
[821] О частом обращении к письменным документам в ходе шариатских судебных процессов см.: Gerber H. State, Society and Law in Islam: Ottoman Law in Comparative Perspective. Albany: State University of New York Press, 1994. Р. 177–178; Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society… Passim. Дискуссию о юридических документах см.: Layish A. Shahādat al-naql in the Judicial Practice in Modern Libya // Dispensing Justice in Islam: Qadis and Their Judgements / Eds M. Khalid Masud, R. Peters, D. Powers. Leiden: Brill, 2006. Р. 496–499; Ergene B. Evidence in Ottoman Courts: Oral and Written Documentation in Early-Modern Courts of Islamic Law // JAOS. 2004. Vol. 124. № 3. Р. 471–491.
[827] Ibid. Doc. 452b. i.
[828] Ibid. Doc. 452b.ii.