Конфликт между джалаирцами и балгалинцами возобновился в 1904 году, когда с ревизией приехала джизакская поземельно-податная комиссия. Так как сообщества не могли договориться о границах земли, комиссар потребовал вмешательства судебного пристава Зааминского района. Вот как глава комиссии описывает сцену, развернувшуюся перед его глазами в Шаид-Кутчи:
Мы видим, что балгалинцы подали жалобу на решение съезда казиев. Дело было рассмотрено в окружном военном суде в Самарканде. Были взяты показания нескольких свидетелей, в том числе поземельно-податного комиссара капитана Рубахина, который представил взгляд на конфликт изнутри. Капитан Рубахин заявил, что спор был инициирован несколькими «недобросовестными» жителями Джалаира во главе с ‘Али-беком (сыном Муллы Рустама), «бывшим волостным, сидевшим в тюрьме за подкуп». Свидетель отметил, что единственным доказательством, которое ‘Али-бек представил в пользу своих заявлений, были материалы заседания народного суда 1881 года, в которых был кратко означен факт раздела земли между жителями Джалаира и Балгалы. Комиссар также подчеркнул, что джалаирцы воспользовались отсутствием иных документальных свидетельств раздела земли, которые дали бы более подробную картину дела. Тем не менее Рубахин был твердо убежден, что ответственность за несправедливое решение лежала на
Вряд ли этот возмущенный рапорт капитана Рубахина убедил русские власти ограничить амбиции Муллы Рустама и его сына. Однако Самаркандский окружной суд, по всей видимости, легко нашел нужные аргументы в пользу пересмотра решения казиев. В результате пересмотра военные чиновники постановили, что съезд нарушил государственный закон (ст. 211 Положения об управлении Туркестанским краем), согласно которому народные суды имели право слушать лишь дела физических лиц, в то время как сельские общества являлись юридическими лицами. Следовательно, дело подпадало под юрисдикцию русских мировых судов. Таким образом, решение народного суда было отменено[614]. На этот раз одного свидетельства о мирном урегулировании дела оказалось недостаточно для захвата пограничных земель (ил. 2).
Выводы
Русская поземельная политика в Средней Азии строилась на предполагаемом признании локальных форм землевладения и землепользования. Логическое обоснование такой политики было простым: утверждение существующих форм земельной собственности должно было принести империи стабильный налоговый доход. Вопросы о том, считала ли Российская империя такой поток доходов достаточным для финансирования туркестанского колониального проекта и как программа поземельно-податного устройства сочеталась с политикой переселения, выходят за рамки данной книги. За ответами на эти вопросы читатель может обратиться к блестящим работам Беатриче Пенати[615].
Большую важность для правовой истории русского Туркестана представляет тот факт, что колонизация повлекла за собой бюрократизацию местных представлений о собственности и последующую их модификацию. Результатом плана Российской империи по сохранению туземных концепций землевладения и землепользования стало сужение прежнего многогранного понимания земельных отношений и превращение его в либеральную концепцию землевладения. Согласно местным источникам, в эпоху до российского завоевания среднеазиатские правители, землевладельцы и арендаторы воспринимали землю скорее в терминах узуфрукта и ренты, чем в терминах имущественных отношений. Это нашло отражение в исламских юридических источниках и нотариальных документах, где правовой термин «милк» («собственность») обозначает доход с земли, а не саму землю. Земля не являлась лишь товаром, который можно обменять или монетизировать; жители Средней Азии, как правило, рассматривали ее с точки зрения сельскохозяйственной продукции, которую может дать тот или иной участок. Поэтому, согласно местным юридическим источникам, право собственности на землю следует приравнивать к праву собственности на доход с земли и рассматривать эти права как эквивалентные друг другу. Иными словами, крестьянин, работающий на участке земли в Маргилане и получающий свою долю урожая с него, не особенно был озабочен тем, что этот участок с юридической (то есть формальной) точки зрения принадлежал жителю Ташкента. Действительно, крестьянин мог перепродать свои имущественные права на землю другому лицу, заявив, что посадил на участке деревья, построил склад или амбар. Исламские правовые документы говорят нам, что частные лица могли продавать и покупать не сам участок земли, а расположенные на нем элементы благоустройства (ускуна/сукнийа). Представляется маловероятным, чтобы крестьянин мог иметь право собственности на какое-либо отдельное плодовое дерево; однако он, должно быть, понимал, что его права на землю, где растет это дерево, обусловлены наличием в его собственности доли урожая с дерева. Среднеазиатские фетвы ясно демонстрируют, что землевладельцам порой нелегко было выселить крестьян-арендаторов с земли, поскольку принадлежащее крестьянам право узуфрукта порождало право собственности (тасарруф-и маликана); соответственно, земля находилась во владении как арендодателей, так и арендаторов.
Данная ситуация входила в противоречие с русским пониманием землевладения. Наделив документы о праве собственности на землю (в частности, на пашни) исключительной доказательственной силой, русская бюрократия ограничила возможности лиц, обладавших лишь правом распоряжения общественной собственностью, и групп, практикующих сезонное пастбищное животноводство. Скотоводы редко испытывали необходимость в официальных документах, если только хан и его канцелярия не ограничивали конкретную группу в правах на земли какими-либо особыми условиями правовых соглашений. До вмешательства русских колонизаторов животноводческие группы полагали, что имеют право распоряжаться землями, принадлежащими им с незапамятных времен. Однако при этом колониальная бюрократия, напротив, упростила положение дел для тех, кто мог документально подтвердить свои реальные или мнимые права на обрабатываемую землю. В этих условиях, как мы видим из документов уездных управлений, на множестве фронтов развернулась война за милк. Нам известно, что местная борьба за территорию часто оканчивалась заключением мирного соглашения, по условиям которого одна сторона уплачивала другой некоторую сумму за земли. Тот факт, что подобные случаи обмена часто касались земель, прежде являвшихся частью ханской казны, – не совпадение. Прошло совсем немного времени, прежде чем коренные жители осознали, что новый бюрократический режим Российской империи представляет собой не преграду, но ценный юридический ресурс; тем не менее было бы чересчур поспешно заключить, что борьба между местными группами за земли была не реальной, а искусственной.
Глава 4
Упразднение благотворительных фондов
Введение
Я начну эту главу с истории из личного опыта, обернувшейся внеплановым этнографическим наблюдением. Во время своей последней поездки в Узбекистан я услышал один из множества рассказов об исламских благотворительных фондах – вакфах. В Хорезме стоял октябрь 2014 года. Было солнечно. Весь день я провел со своим информантом Эркинбоем, разбирая частные собрания исламских рукописей в деревне Оромобод. Только мы отправились домой, как я споткнулся о провод и порвал правый ботинок. На лице моего спутника отразились смущение и тревога. Эркинбой решил, что мы должны отклониться от нашего маршрута и пойти в Хиву, где находилась ближайшая обувная мастерская. Пока мы шли по цитадели Ичан-Кала мимо безмолвных зданий медресе XIX века, мой информатор с чувством собственной правоты объяснял, что в далеком прошлом за этими покинутыми ныне учреждениями стояли могущественные вакфы, которые были впоследствии упразднены при советской власти. Мой проводник сокрушался, что прошли золотые дореволюционные годы, когда исламский мир Хивы здравствовал и процветал благодаря вакфам. Рассказ моего информатора был похож на другие истории о вакфах, которые я слышал несколько лет назад в других городах – Самарканде, Бухаре, Ташкенте. Все эти истории были объединены одним сюжетом: в закрытии вакфов по всему региону виноваты одни лишь Советы; это при том, что советскую власть в Узбекистане в действительности представляло новое поколение местных мусульманских коммунистов[616]. Однако подобные истории основываются еще на одной наивной идеалистической предпосылке: вакф – это всегда выгодное и благоприятное для мусульман предприятие.
В данной главе я рассмотрю попытки упразднения различных вакфов в период до и после российского завоевания Средней Азии в 1865 году. Прежде всего, я проанализирую несколько жалоб на несправедливое распределение вакфных ресурсов, в частности прошения от наследников, которые не были указаны основателем вакфа в качестве бенефициаров. Безусловно, мое изыскание имеет лишь ориентировочный характер, поскольку упоминания о попытках аннулирования того или иного вакфа мы находим почти исключительно в правовых источниках, где несправедливость распределения вакфных ресурсов (реальная или мнимая) описывается достаточно общими словами, без подробностей. Краткость формулировок в этих исторических документах предполагает, что люди, несогласные с механизмом распределения вакфных благ, должны были обладать информацией о доступных им юридических ресурсах. Спектр этих ресурсов расширили русские власти, установив в регионе плюралистичный правовой режим. Таким образом, у местных жителей появилось больше возможностей добиться упразднения того или иного вакфа и затем обратить вакфное имущество в свою личную собственность. Анализ данного феномена необходим для оценки изменений в области правовых знаний мусульманского населения колониальной Средней Азии.
В общепринятом понимании вакф прежде всего представляет собой акт «благотворительности»[617]. Предполагается, что учреждение любого вакфа полезно и желательно для сообщества верующих мусульман, а сам акт передачи имущества в вакф, субсидирующий какое-либо (религиозное) учреждение, наделяет передающего ореолом благочестия[618]. Человек, который передает узуфрукт на свое имущество в собственность медресе или мечети или же использует доход с земли, чтобы финансировать собрания по изучению Корана, становится примером праведности[619]. Именно в таком свете историографы представляют бухарских эмиров Даниялбия (годы правления: 1758–1785), Шахмурада (годы правления: 1785–1800) и Хайдара (годы правления: 1800–1826), называя их справедливыми правителями (падишах-и шахиб-и насфат ва ‘адалат) и восхваляя их за защиту шариата и восстановление вакфов, пришедших в упадок[620]. Концепция общественной полезности (маслаха) предполагает, что создание вакфа является благочестивым по своей природе поступком, гарантирующим вознаграждение (саваб) после смерти[621]. Это также относится к «семейным вакфам», учрежденным «из благочестивых побуждений»[622].
Как правило, концептуализация феномена вакфов не выходит за пределы нарратива о доброй воле. Однако это не значит, что вакфы всегда вызывали одинаковую симпатию или тем более нравственное одобрение всех действующих лиц. Вакфы не только заботились о множестве мусульманских душ, но и тяжелым бременем лежали на отдельных людях. Можно было бы описать попытки конфискации вакфного имущества как случаи экономической «хищности»[623], однако возможно, что и управляющие вакфами настолько же хищнически относились ко всем, кто попадался им под руку. Рассмотрим случай некоего Насирджана, хозяина лавки у стены медресе имени Муллы Мискина в Самарканде[624]. Когда мутаваллий (управляющий) вакфа, на деньги которого содержалось учебное заведение, заявил, что лавка входит в вакф, субсидирующий медресе, Насирджан оказался непосредственным участником этого конфликта. Агрессивная позиция мутаваллия не смутила Насирджана, и он встал на защиту своих прав. Вооружившись письменным подтверждением права собственности на лавку и доходы с нее, он договорился встретиться с противной стороной в казийском кабинете. Выслушав обвинение, казий потребовал, чтобы мутаваллий представил доказательства в свою пользу, однако тот не смог этого сделать. Теперь Насирджан мог бы принести клятву по шариату и таким образом выиграть суд. Однако в дело вмешалась небольшая группа старейшин[625], присутствовавшая при разбирательстве, и настояла на примирении (мусалаха) между сторонами[626]. Старейшины настояли на том, что Насирджан должен внести вклад в вакф (хайрийат ал-вакф), поскольку его лавка занимает участок (‘арса) земли, принадлежащий вакфу. В результате вмешательства старейшин казий оформил свидетельство о мирном соглашении, по условиям которого Насирджан обязывался выплатить мутаваллию «взнос за аренду земли» (в документе указанную как сулхана – от слова сулх, «примирение»). Вне всякого сомнения, лавка оставалась в собственности Насирджана, однако соглашение обязало ее владельца выплатить определенную сумму мутаваллию.
Информация о данном деле оказалась в личной тетради мутаваллия другого вакфа, на средства которого содержалось медресе Тилля-Кари – одно из важнейших исламских учебных заведений Средней Азии[627]. Владелец тетради посчитал поучительным тот факт, что мутаваллий в итоге судебного разбирательства получил право требовать арендную плату за имущество, не принадлежащее вакфу. По всей видимости, мутаваллию, распоряжавшемуся доходами и расходами вакфа в поддержку такого крупного образовательного учреждения, как Тилля-Кари, необходимо было совершенствовать свои навыки привлечения дополнительных средств. Одним из этих дополнительных средств стала арендная плата за пользование земельным участком, примыкающим к территории медресе.
Однако, с точки зрения правоведов, захватническая политика мутаваллиев едва ли могла принести выгоду на практике. Полезным примером будет одна фетва, выпущенная в связи с конфликтом между мутаваллием одного вакфа и группой издольщиков (музари‘ин). Мутаваллий заявил, что земля, на которой работают крестьяне-издольщики, является вакфной, и подал на них в суд. Когда стороны предстали перед казием, мутаваллий не смог предоставить убедительных доказательств в поддержку своего заявления. Соответственно, издольщики могли бы принести клятву, и дело было бы закрыто. Однако, как и в деле Насирджана, клятвы не последовало; вместо этого стороны пришли к мирному соглашению на том условии, что издольщики уплатят арендный взнос (сулхана) в обмен на снятие всех претензий со стороны мутаваллия. Позже мутаваллий изменил свое решение и отказался от платы, потребовав у ответчиков вместо этого бóльшую долю урожая со спорной земли. Однако здесь муфтий выступил против недобросовестного поведения мутаваллия: «Любая претензия, в пользу которой мутаваллий не может представить устных либо письменных доказательств, не подлежит рассмотрению»[628].
Управляющие вакфами полагали, что обязаны принимать любые меры, даже не совсем традиционные, для приумножения вакфного имущества. Это не означало, что рядовые жители Средней Азии всегда одобряли действия мутаваллиев. По-видимому, жители считали хищническим поведение мутаваллия, который приумножал вакфное имущество, заявляя необоснованные претензии на чужую собственность. Среднеазиатские мутаваллии могли захватывать большие территории и делать их вакфным имуществом, несмотря на заявления владельцев о том, что земля принадлежит им с незапамятных времен. Приведем один из случаев подобного агрессивного поведения. Мутаваллий некоего вакфа подал в суд на группу землевладельцев, заявив, что земля в их собственности принадлежит вакфу. Свое заявление мутаваллий подкрепил вакфным документом (вакф-наме), в котором указывались границы земель, переданных в дар. На деле же границы территории вакфа менялись с течением времени вследствие различных сделок и более не соответствовали границам, указанным в документе. Поэтому для подтверждения прав вакфа на спорную землю одного вакф-наме было недостаточно. Чтобы укрепить свою позицию и заставить землевладельцев отступиться от имущества, мутаваллий привел нескольких свидетелей (шухуд), которые дали показания в его пользу. На основании этих показаний истец потребовал провести новые земельные границы (тахдид), в результате чего спорная земля стала бы частью вакфного имущества. Из источника неясно, как в дальнейшем поступил судья; однако нам известно, что землевладельцы отказали мутаваллию в удовлетворении исковых требований, запросив у муфтия следующую фетву:
Неизвестно, чем окончился этот спор, однако мы предполагаем, что землевладельцы предпочли оплатить издержки, связанные с выпуском фетвы, вместо того чтобы уступить мутаваллию и заплатить аренду вакфу. Как мы увидим в главе 5, запрос фетвы требовал некоторых фиксированных издержек, в том числе платы за услуги писца (мухаррир) и печати муфтиев[630].
За известными историями успеха учреждений, спонсируемых вакфами, нередко стоят бессчетные нерассказанные истории о человеческой досаде, семейных раздорах и мстительности. Основание вакфа представляет собой не только благочестивое деяние или акт благотворительности. Это также акт отчуждения некоторой доли имущества у членов семьи основателя, в результате которого отчужденные ресурсы переходят во владение вакфа и его управляющего. Мы находим несколько судебных записей, связанных с ситуациями, в которых смертельно больные люди жертвовали более трети своего состояния на благотворительность, таким образом нарушая исламский закон о наследстве. Согласно этому закону, «если вакф учреждается основателем по завещанию или во время смертельной болезни (мараз ал-мавт), то основатель не может пожертвовать в вакф более трети своего состояния без согласия своих наследников»[631]. Очевидно, учредители вакфов, о которых упоминается в судебных документах, такими решениями вызвали возмущение у своих прямых наследников[632]. В XIX веке в Бухаре была выпущена фетва по делу некоего Муллы Мир-Саййида, который, находясь при смерти, вложил все свои земли в вакф и дал вольную своему рабу. Наследники завещателя заявили, что передаваемое в вакф имущество объемом превосходило одну треть от общего состояния (зийада аз сулс-и мал-и матрука-и вай). Специалисты по вопросам права постановили: ввиду того что вакфом по закону можно сделать не более одной трети имущества, земельное пожертвование и вольную следует считать недействительными (гайр-и нафиз башад)[633].
Возникает вопрос, не свидетельствуют ли подобные дела о том, что вместо благих побуждений завещателями руководило стремление манипулировать родственниками. Хотя создание вакфа предполагало благотворительное пожертвование на последующее содержание мусульманского учреждения и считалось благочестивым поступком, вследствие этого акта заинтересованные лица могли потерять доступ к накоплениям и лишиться возможности принимать участие в делах, затрагивающих их законные интересы. В попытках защитить свою долю наследства некоторые лица могли превратить в вакф часть общего родового имения (муша’). Часто учредители таких вакфов сталкивались с давлением со стороны родственников, которые требовали упразднения (руджу‘) благотворительного фонда[634].
На протяжении главы мы будем рассматривать архивные материалы преимущественно юридического характера. Из них очевидно, что в истории Средней Азии Нового времени (с конца XVIII до начала XX века) было слышно немало голосов, выражающих неодобрение вакфам. Хотя эти голоса часто перекрывались другими, восхвалявшими ханжеские взгляды основателей, они не менее важны для понимания, каким было представление о вакфах в среднеазиатском мусульманском обществе. Я предполагаю, что российская колонизация Средней Азии ознаменовала начало эпохи использования коренными жителями правовых ресурсов с целью аннулирования вакфов. В следующем разделе мы рассмотрим жалобы эпохи раннего Нового времени (XVI–XVIII века) об отчуждении имущества в связи с учреждением вакфов. После этого я приведу несколько судебных документов об успешных и провальных попытках колониальных подданных упразднить тот или иной вакф.
Читатели, знакомые с тонкостями вакфного права, вероятно, посчитают мой акцент на отчуждении имущества тривиальным. На заре истории исламского права мусульманские правоведы, специализировавшиеся на вопросах вакфов, вели дискуссию о том, что основатели вакфов самим актом основания могли лишить определенных лиц права собственности на имущество, ставшее вакфным. Данная дискуссия продолжалась с VII по IX век. В ней участвовали мусульманские ученые, классифицировавшие (и старавшиеся легитимировать) вакфы в контексте исламского закона о наследстве (‘илм ал-фара’из)[635]. Однако тот факт, что ранние правоведы интересовались вопросом отчуждения имущества, не касается данного исследования. В настоящей работе я не предлагаю анализировать категорию отчуждения имущества в исламской юридической литературе о вакфах. Прочтение судебных документов XIX века сквозь призму трактатов IX века имеет мало смысла, поскольку материал настоящего исследования не содержит отсылок ни к самим трактатам, ни к приведенным в них юридическим аргументам.
Интерес состоит в том, чтобы понять, как среднеазиатские мусульмане воспринимали собственные права в отношении имущества, переходящего во владение вакфа. Моей задачей является изложение аргументов и методов, которыми наследники учредителей пользовались для упразднения вакфов. Иными словами, моя цель – ознакомиться с эмической перспективой среднеазиатских исторических акторов (не обязательно правоведов), которые обращались в суд для упразднения вакфов. Если известно, что учреждение вакфа многими считается актом благотворительности[636], можно предположить, что противоположная практика (упразднение вакфа) должна иметь у мусульман негативные коннотации, поскольку она напрямую влечет за собой упадок существующих на средства вакфа исламских учреждений, таких как мечети и медресе; соответственно, культивация моральных ценностей требует сохранения, а не упразднения вакфов. Я надеюсь продемонстрировать, что данное предположение ошибочно. Существующие документы показывают, что правовые субъекты воспринимали упразднение вакфов с точки зрения практической выгоды и мало интересовались моральной стороной дела. Таким образом, представляется естественным, что индивиды, имея возможность применять законодательные нормы для высвобождения вакфного имущества, прибегали для достижения своей цели к любым необходимым экономическим инвестициям.
Данная глава представляет собой часть более широкого проекта, задача которого – внести исправления в поверхностные нарративы о важности установления русской власти для мусульманского общества в регионе. Западные исторические труды, увидевшие свет в эру холодной войны, много внимания уделяют сопротивлению мусульманского населения русским колониальным властям. В своей попытке ревизии историографии периода холодной войны Роберт Круз помещает российскую колонизацию в нарратив прагматичного приспособленчества и целенаправленного альянса между двумя сторонами. По Крузу, мусульмане считали Российскую империю «территорией ислама» (дар ал-ислам), воспринимая колонизаторов как защитников своей веры, и поэтому вовлекали русских чиновников в свои «религиозные споры»[637]. В данной интерпретации есть два недостатка. Во-первых, утверждение, что споры между мусульманами непременно имели «религиозный» характер, основано на предположении, что правовое поведение мусульман определялось лишь их вероисповеданием. Данное предположение ошибочно, поскольку «вера» и «религия» практически не играли никакой роли в формулировке жалобы, к примеру, на кражу скота, вне зависимости от языка оформления жалобы. Следует иметь в виду, что религиозные побуждения истцов и ответчиков могли быть и замаскированы формальным языком юридических источников, на которые опирается мое исследование. Тем не менее язык большинства изученных мной прошений не столь строг и формален, как можно было бы ожидать. В другой своей работе[638] я рассматриваю следующий случай: столкнувшись с проблемами, связанными с опекой, ташкентские вдовы подали коллективное прошение русским чиновникам. При этом истицы следовали определенным языковым стратегиям, никоим образом с религией не связанным. Предположение о том, что конфликты между мусульманами имели «религиозный» концептуальный репертуар, не имеет под собой оснований в виде какого-либо исторического материала, если только мы не произведем наложение понятия «религиозное» на все, что касается шариата. Однако трудно утверждать, что для мусульман имели «религиозную» коннотацию такие преступления, как незаконный захват земли, клевета или побои.
Вторая проблема интерпретации Круза относится к герменевтике. Одно дело – указывать, что некоторые правоведы были признательны русской власти за проявление терпимости к исламу[639]; однако совершенно другое дело – высказать предположение, что жители Средней Азии обращались с прошениями к русским чиновникам именно потому, что воспринимали их как хранителей исламского закона. По всей вероятности, именно это имеет в виду Круз, заявляя, что колониальные подданные «признали в своих новых правителях потенциальных союзников в борьбе за общество, основанное на шариате»[640]. Безусловно, Круз верно утверждает, что фундаментальную роль в укреплении российской власти в Средней Азии сыграло внимательное отношение чиновников к прошениям колониальных подданных. Тем не менее ученый предполагает, что мусульмане подавали друг на друга в суд с целью обеспечить соблюдение шариатских норм поведения, а не для того, чтобы приобрести материальную выгоду. Возможно, некоторые просители и имели четкие представления о мусульманской нравственности; однако трудно объяснить религиозной мотивацией судебные разбирательства, в ходе которых недобросовестные истцы прибегали к откровенной лжи и выдвигали ничем не обоснованные обвинения. Подобные судебные дела не следует игнорировать, и они требуют иных интерпретативных рамок.
Более того, среднеазиатские мусульмане иногда подавали прошения колониальной администрации и вовсе с целью избежать применения норм шариата. В частности, жалобы некоторых жителей Средней Азии касались таких исламских учреждений, как мечети и медресе. Следует считать данный феномен одним из проявлений исламского поведения жителей Средней Азии и воспринимать его как неотъемлемую часть общего культурного опыта быть мусульманином в русском Туркестане[641]. При изучении подобных дел мы можем воспользоваться аргументом, диаметрально противоположным аргументу Круза, а именно: русская колонизация привела к внедрению в Средней Азии новых форм знаний, а с ними и качественно иных моделей поведения. Вслед за Фредриком Бартом я использую термин «знания» для обозначения как экспертных сведений, которыми обладают правоведы и адвокаты, так и мысленных представлений рядовых подданных о правовом мире, в том числе о личных правах. Таким образом, важность данного исследования состоит не в отслеживании институциональных изменений исламского юридического поля, а в объяснении того, каким образом изменилось правосознание жителей Средней Азии.
1. Голоса обездоленных
На данный момент существует лишь несколько исследований, посвященных вакфам и касающихся темы отчуждения имущества. Во всех этих работах рассматриваются так называемые семейные вакфы в сложной взаимосвязи с исламским законом о наследстве. Мириам Хукстер, приводя краткое изложение данных исследований, отмечает, что «семейные вакфы, как обнаруживается, играли важную роль в создании отношений сотрудничества между родственниками по прямой линии, которые являлись в большинстве случаев исключительными владельцами добровольных пожертвований; однако семейные вакфы также могли быть причиной раздоров и напряженности внутри той же группы родственников по прямой линии или же породить конфликт между этой группой и теми родственниками, которые не являлись бенефициарами вакфа»[642].
В настоящее время под семейным вакфом (вакф-и ахли или зурри) обычно понимается один из правовых институтов, созданных мусульманскими правоведами в качестве инструмента передачи имущественных прав по наследству. Как и прижизненное дарение (хиба), добровольное завещание (васиййа) и отдельные акты передачи имущества (таслим)[643], институт семейного вакфа использовался для обхода исламских законов о наследстве – как правило, чтобы гарантировать передачу имущества родственникам по нисходящей мужской линии[644]. Если в результате учреждения вакфа доступ к семейному состоянию оставался лишь у нескольких привилегированных членов семьи, то их родственники, оказавшиеся в невыгодном положении, рано или поздно выступали против вакфа.
В ханафитской юридической литературе Средней Азии не проводится значительных различий между «благотворительными» (хайри) и «семейными» (ахли) вакфами. Категория «хайри» (благотворительные вакфы) включает в себя фонды, учрежденные на благо какой-либо мусульманской организации (а следовательно, и всех мусульман). Категорией «ахли» (семейные вакфы) обозначаются учреждения, ресурсы которых обеспечивают членов отдельной семьи[645].
В среднеазиатском юридическом языке вакфы различают по их владельцам. Так как понятие благотворительности в Средней Азии включало в себя материальное обеспечение родственников[646], правоведы Средней Азии часто выделяют категорию вакф-и авлад (или вакф-и авлади). В данную категорию входят вакфы, главными владельцами которых являются потомки (авлад) основателя; то есть доход от вакфного имущества в этом случае получают сыновья и дочери основателя[647]. На бухарском бюрократическом языке право потомков на получение дохода от вакфа называлось «расма-и авлад» или «расма-и сахм-и авлади». Самое раннее употребление данных терминов я встретил в одном исковом заявлении первой половины XIX века. Из этого документа мы узнаем, что потомки учредителя вакфа подали в суд на мутаваллия, заявив, что последний не смог уплатить им причитающуюся долю (сахм-и авлади)[648]. Похожие формулировки используются в текстах начиная с раннего периода российского правления в Средней Азии. Например, мы находим два указа (мубарак-нама) канцелярии эмира Музаффара (годы правления: 1860–1865), обязывающих судью провести расследование двух дел о предполагаемом злоупотреблении полномочиями со стороны мутаваллиев вакфов. Оба иска были инициированы наследниками основателей; в обоих случаях бенефициары заявляли, что мутаваллий не предоставил им законную долю дохода[649].
[614] Решение Самаркандского окружного суда [копия]. 26.10.1904: там же. Л. 4 об.
[615] См.: Penati B. The Cotton Boom and the Land Tax in Russian Turkestan (1880s – 1915). Р. 741–774; Penati B. Managing Rural Landscapes in Colonial Turkestan: A View from the Margins // Explorations into the Social History of Modern Central Asia (19th–20th Century) / Ed. P. Sartori. Leiden: Brill, 2013. Р. 65–109.
[616] Pianciola N., Sartori P. Waqf in Turkestan: The Colonial Legacy and the Fate of an Islamic Institution in Early Soviet Central Asia (1917–1924) // CAS. 2007. Vol. 26. № 4. Р. 475–498.
[617] «Практически во всех вакфных документах фигурирует идея благотворительности наряду с терминами „садака джария“ или „садака мавкуфа“»: Hoexter M. The Waqf and the Public Sphere // The Public Sphere in Muslim Societies / Ed. M. Hoexter, Sh. Eisenstadt, N. Levtzion. Albany: State University of New York Press, 2002. Р. 135, fn. 18. См. также: Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution: The Formation of the Waqf in Third-Century A. H. Ḥanafī Legal Discourse. Leiden: Brill, 2004: повсюду; Krsmárik J. Das Waḳfrecht vom Standpunkte des Śarî‘arechtes nach der ḥanefitischen Schule: Ein Beitrag zum Studium des Islamischen Rechtes // ZDMG. 1891. № 45. Р. 534.
[618] Тимур Куран отмечает, что имущество, перешедшее в собственность вакфа, также окружается ореолом святости. См.: Kuran T. The Long Divergence: How Islamic Law Held Back the Middle East. Princeton: Princeton University Press, 2011. Р. 112.
[619] Бухарский правовед Мухаммад Шариф Садри Зиё пишет: «Третье доброе дело: по пятницам в вышеупомянутой ханаке служил только один муэдзин, хотя силы голоса одного человека часто недостаточно, чтобы охватить весь приход. Поэтому я добавил еще одного муэдзина, ассигновав на него в качестве вакфа около четырех танабов тростникового пруда [кул-и найзар] в месте Мулийан, чтобы по пятницам он читал азан вместе с первым муэдзином и помогал ему убирать территорию. Боже, прими [это] от нас!»: The Personal History of a Bukharan Intellectual… Р. 270.
[620] О Даниялбие см.: Kügelgen A. von. Die Legitimierung der mittelasiatischen Mangitendynastie in der Werken ihrer Historiker, 18–19. S. 333–334; Ахунд Мулла Мухаммад Вафа бин Мухаммад Захир Карминаги. Тухфат ал-хани. Ташкент. ИВАНРУз. № 2726/III. Л. 8а. Краткую версию оригинальной рукописи XVIII века «Тухфат ал-хани», составленную в XX веке, см.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. С. 179. Бухарский энциклопедист Ахмад Махдум Дониш (1827–1897) представляет диаметрально противоположную характеристику правления Даниялбия. Согласно Данишу, при правлении Даниялбия бухарские медресе и мечети пришли в упадок, «узбеки взяли власть в свои руки <…> и набили животы хлебом из вакфных амбаров» («нан аз анбар-и авкаф дуздида ба-масраф-и шикам ва фурадж-и худ мирасаниданд»). См.: Ахмад Махдум Мухандис Бухари, также известный как Ахмад Калла. Тарджимат ал-ахвал амиран-и Бухара-и шариф аз Амир-и Даньйал та ‘аср-и Амир ‘Абд ал-Ахад. Ташкент. ИВАНРУз. № 1987. Л. 7б. Ср. таджикское издание: Ahmad Makhdumi Donish. Risola yo mukhtasare az ta’rikhi saltanati khonadoni manghitiia. Dushanbe: Sarvat, 1992. Р. 8, где приводится неверный вариант этой фразы. По поводу восстановления вакфов эмиром Шахмурадом см.: Мирза ‘Абдал‘азим [Бустани] Сами. Та’рих-и Салатин-и Мангитийа… Л. 62б. Эмир Хайдар не только возродил вакфы, пришедшие в упадок, но и приказал заново оформить множество вакфных документов (тадждид-и сиджиллат-и анра фармуд): Ахмад Махдум Мухандис Бухари также известный как Ахмад Калла. Тарджимат ал-ахвал… Л. 11а. Роберт МакЧесни предполагает, что приказ Шахмурада переписать все вакфные документы представлял собой «либо акт благочестия, либо средство обеспечить государство учетными записями о бухарских вакфах». См.: McChesney R. Waḳf. V. In Central Asia // EI2. Vol. XI. Р. 92.
[621] Понятие «вознаграждения после смерти» (саваб) является неотъемлемой составляющей языка вакфных документов. Употребление этого термина свидетельствует об актуальности нравственного аспекта вакфов. См.: Schwarz F. Bargeldstiftungen im Chanat von Chiva, 1840–1922 // DI. 2003. Vol. 80. № 1. Р. 86–87.
[622] Powers D. S. The Maliki Family Endowment… Р. 379–406.
[623] Kozlowski G. C. Muslim Endowments and Society in British India. Cambridge: Cambridge University Press, 1985. Р. 20.
[624] Данное медресе не упоминается ни в одном из двух лучших источников по исторической географии Самарканда. Ср.: Кандийа ва Самарийа. Ду рисала дар та’рих-и мазарат ва джуграфийа-и Самарканд / Ред. И. Афшар. Тегеран: Му’ассаса-и Фарханги-и Джахангири, 1367ш/1947–1948. См.: Bregel Y. Historiography xii: Central Asia // EIr. Vol. XII. Р. 395–402.
[625] Обобщенным термином «старейшины» я здесь перевожу персидское словосочетание «аксакалан-и халис ва му-сафидан».
[626] Об участии старейшин в судебных разбирательствах в мусульманской Средней Азии см. гл. 1.
[627] См.: Мунша’ат-и Мирза Бахадир Ходжа бин Ходжа Хусейн Пирмасти. Ташкент. ИВАНРУз. № 2667. Л. 14а–15б. Описание данной рукописи см.: СВР. Т. I. С. 166–167. № 394. Образец документа см. под заглавием «пожертвование по результатам примирения» (вакфийат-и сулхи); это образец ответа в канцелярию Бухарского эмирата.
[628] «Да‘ви-йи фулани-йи ходжа-йи мутавалли-йи мазкур вакфийат-и замин-и мазкура бидун-и байина-йи му‘адала ва бидун-и худжджат-и шар‘и ла тусма‘у». См. безымянный сборник копий фетв начала XX века: Ташкент. ИВАНРУз. № 2844/II. Л. 65а. Описание данной рукописи см.: СВР. Т. V. С. 382. № 4102.
[630] Юсупов М. С. Суд в Бухаре… Л. 20–21.
[631] Esposito J. L. Women in Muslim Family Law. 2nd ed. Syracuse: Syracuse University Press, 2001. Р. 45. См. также: Layish A. Sharī‘a and Custom in Libyan Tribal Society… Р. 195–196, fn. 10.
[632] Welsford T., Tashev N. A Catalogue of Arabic-Script Documents from the Samarqand Museum. Doc. 87.
[633] Мактубат-и Амир Музаффар ба-Саид Мирак ва ‘араиз-и Саид Мирак. Ташкент. ИВАНРУз. № 1740. Л. 51б. Док. 919. Описание рукописи см.: Собрание восточных рукописей Академии наук Республики Узбекистан. № 959.
[634] Аноним. Джунг. Л. 230б.
[635] Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution… Р. 93; Oberauer N. Early Doctrines on Waqf Revisited: The Evolution of Islamic Endowment Law in the 2nd Century AH // ILS. 2013. Vol. 20. № 1–2. Р. 32–36.
[636] Hennigan P. C. The Birth of a Legal Institution… Р. xvi.
[637] Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 258, 259, 260 («religious controversies», религиозные противоречия), 283, 317, 369.
[638] Sartori P. Constructing Colonial Legality in Russian Central Asia: On Guardianship. Р. 419–447.
[639] См., например: Komatsu H. Dār al-Islām under Russian Rule as Understood by Turkestani Muslim Intellectuals // Empire, Islam, and Politics in Central Eurasia / Ed. T. Uyama. Tokyo: Slavic Research Center, 2007. Р. 3–21; Komatsu H. From Holy War to Autonomy: Dār al-Islām Imagined by Turkestani Muslim Intellectuals // CAC. 2009. № 17/18. Р. 449–475; Babadzhanov B. Russian Colonial Power in Central Asia as Seen by Local Muslim Intellectuals // Looking at the Coloniser: Cross-Cultural Perceptions in Central Asia and the Caucasus, Bengal, and Related Areas / Ed. B. Eschment, H. Harder. Berlin: Ergon, 2004. Р. 75–90.
[640] Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Р. 261.
[641] О понятии «мусульманскости» и истории того, что значило быть мусульманином или мусульманкой в советской Средней Азии, см.: Abashin S. A Prayer for Rain: Practising Being Soviet and Muslim // JIS. 2014. Vol. 25. № 2. Р. 178–200.
[642] Hoexter M. Waqf Studies in the Twentieth Century: The State of the Art // JESHO. 1998. Vol. 41. № 4. Р. 478.
[643] В среднеазиатском юридическом языке проводится различие между терминами «таслим» (букв. передача) и «хиба» (дар). См., например, дело о передаче от одного джамаата другому прав на воду из родника Ляй-Чашма в округе (туман) Шираз в Самаркандском районе Бухарского эмирата: ЦГАРУз. Ф. I-21. Оп. 1. Д. 475. Л. 5. (март – апрель 1856 г.).
[644] Powers D. S. The Islamic Inheritance System: A Socio-Historical Approach // Islamic Family Law / Eds C. Mallat, J. Connors. London; Dordrecht; Boston: Graham Trotman, 1990. Р. 11–29. Данный тезис был окончательно резюмирован в недавней работе Астрид Мейер: Meier A. Für immer und ewig? Befristete Formen islamischer Stiftungen in osmanischer Zeit // Islamische Stiftungen zwischen juristischer Norm und sozialer Praxis / Eds A. Meier, J. Pahlitzsch, L. Reinfandt. Berlin: Akademie Verlag, 2009. Р. 191–212, 204. О средствах обхода правил наследования см.: Shaham R. Family and the Courts in Modern Egypt: A Study Based on Decisions by the Sharī‘a Courts, 1900–1955. Leiden: Brill, 1997. Р. 207–217.
[645] Читателям, незнакомым с исследованиями вакфов, будет полезно обратиться к работам Ахарона Лаиша, где объясняется порядок наследования имущественных прав в контексте семейных вакфов, учрежденных в соответствии с маликитским мазхабом. См.: Layish A. The Mālikī Family waqf According to Wills and waqfiyyā. Р. 1–32; Layish A. The Family Waqf and the Sharī‘a Law of Succession in Modern Times. Р. 352–388.
[646] В данном параграфе я стремлюсь внести уточнения в более ранние типологии среднеазиатских вакфов, в частности в типологию Марии Э. Сабтельни. Исследовательница указывает на отсутствие четких различий между «семейными» и «благотворительными» вакфами в Средней Азии и вводит «смешанный» тип вакфов, см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 150–151. Неясно, зачем понадобилось введение этой новой категории, поскольку сама Сабтельни замечает, что «данный термин не встречается в ханафитских правовых руководствах Ирана и Средней Азии эпохи Средневековья» (Ibid. Р. 151, fn. 16).
[647] Ср. со следующим образцом позднетимуридского периода: «васика-и вакф бар нафс-и хвуд ва ба‘д бар авлад-и хвуд»: Ихтийар ад-Дин бин Гийас ад-Дин ал-Хусейни. Мухтар ал-ихтийар ‘ала ал-мазхаб ал-мухтар. Bodleian. Fraser 239. Fol. 55b–56a. Подробнее о данном юридическом руководстве см. с. 125, сн. 4. Образцы похожих документов XVI века, оговаривающих условия вакфа категории «авлад», см.: ‘Али бин Мухаммад-‘Али бин Махмуд ал-Мухтари ал-Хорезми ал-Кубрави. Ал-Джавами ал-‘алийа фи ал-васа’ик аш-шар‘ийа ва ас-сиджиллат ал-мар‘ийа. Ташкент. ИВАНРУз. № 9138. Л. 68б–69б. Подробнее об этой рукописи и ее авторе см.: Subtelny M. E. Timurids in Transition… Р. 222. См. также: ‘Ала ад-Дин Мухаммад бин Хафиз Дарвиш Мухаммад. Джами‘ ал-васайик. СПб. ИВРАН. Ед. хр. A-933. Л. 79б–80а. Данная рукопись включает в себя образцы документов первой половины XVI века. Краткое описание см.: Описание таджикских и персидских рукописей Института народов Азии / Ред. Н. Д. Миклухо-Маклай. Вып. 1. М.: Изд-во восточной литературы, 1964. С. 139. № 911. Подобные условия вакфов мы также встречаем в различных вакф-наме и в переписке с канцеляриями ханств. Например, в июне – июле 1657 года некий Мулла Саид Мухаммад завещал свои земли в окрестностях Ташкента потомкам в качестве вакфа: Ташкент. ЦГАРУз. Ф. I-17. Оп. 1. Д. 32663.
[648] Ср.: Аснад-и муфтийан-и Бухара бар асас-и аснад-и китабхана-йи шахси-йи Саид Садир Хусейни Ишкивари / Ред. Мухаммад ‘Али Бакир-заде. Иран, г. Кум: Муджма‘и заха’ир-и ислами, 1391/1971–1972. С. 87–88. (Дата на печати: 1244/1828-1829 год.)
[649] Мубарак-намаджат-и Амир Музаффар ба-Кази Мухйи ад-Дин. Ташкент. ИВАНРУз. № 407. Л. 56а (расма-и авлад), 182а (расма-и сахм-и авлади). Описание рукописи см.: СВР. Т. I. С. 163. № 386.